Об авторе
События  
Книги

СТИХИ
ПРОЗА
ПЕРЕВОДЫ
ЭССЕ:
– Poetica
– Moralia
ИНТЕРВЬЮ
СЛОВАРЬ
ДЛЯ ДЕТЕЙ

Фото, аудио, видео
События / «Владимир Вениаминович Бибихин. Восемьдесят лет» – публикация Ольги Седаковой в «Новой газете».
2018-08-29
Если я сейчас воображу Владимира Вениаминовича здесь, в Азаровке (конечно, таким, как я его знала; каким он стал бы за эти тринадцать лет и «каким его сделала вечность» – не моего ума дело), то получается, как всегда получалось при наших встречах: явление подарка и какое-то пробуждение.

И как от обморока ожил
что-то в этом роде.

Мы, наверное, не долго бы выясняли, что происходило за эти годы. Включилось бы настоящее время. Из настоящего жалко удаляться: какой сейчас свет, как много яблок в этом году и какие они отличные, белый налив, мельба, как по дорожке идет кот (другой кот: тот, которого он знал, давно лежит под ивой). Чем всё это дышит.

Подарок Владимира Вениаминовича был в свободе от обыденности. В настроении (важное для него слово) свободы от обыденности. Я имею в виду не житейские дела и заботы – он никогда их не чурался и исполнял с блеском, легко и толково. Плотничал, как плотник, разбирал мотор, как механик. Интеллектуалов, гуманитариев, «творческих людей» вещи, как известно, не любят. Замки у них не открываются, еда подгорает. За это их и называют «не от мира сего». Владимир Вениаминович хотел, чтобы и в этих вещах, как в мысли, всё было точно и успешно (успех – еще одно его важное слово). Вещи любили его как своего. Я думаю, даже деньги бы его любили, если бы он это им позволил.

Всё, что делал Владимир Вениаминович – из того, что отнесут к житейскому, – он делал в том же месте, где переводил Хайдеггера или читал «Илиаду» по-гречески (с греческой «Илиадой» я застала его в послеопреационной палате): в бытии, а не в обыденности. В мире, в языке, в своем, в другом начале... Там, где он узнавал себя. Читатели В.В. Бибихина опознают в этом моем перечислении его слова.

Я начала со свободы от обыденности. И Владимир Вениаминович Бибихин, и Сергей Сергеевич Аверинцев совсем не часто говорили об обыденности. Но по силе и неожиданности высказываний, в которых это слово у них появляется, можно догадаться, что оно значило немало. Аверинцев, рассуждая о науке и мистике, заметил, что две эти вещи ничем не близки – кроме одного: они обе противоположны обыденному. В дневниковых записях Бибихина мне встретилась такая: «Возможно, отчаяние принадлежит области обыденного».

Ни Бибихин, ни Аверинцев при этом не давали определения обыденного (мне, во всяком случае, такие определения и разъяснения у них не встречались). И мне не хочется на нем долго задерживаться. Обыденное не дается определению, потому что сама его сущность – в отмене всего определенного. И в отмене неизвестного: обыденное полагает, что всё, что ему нужно, оно уже знает, а то, чего оно не знает, – этого или не существует или же оно совершенно не существенно. Существенно в обыденном одно: вынужденность. Существенно то, что нам в данный момент некогда, и ничто нас от этого никогда не оторвет. Это жизнь-обморок, сон беспокойства, не позволяющий глубоко вдохнуть и выдохнуть. Здесь нет места ни большой мысли, ни полному недоумению (любимой бибихинской амехании), ни прямой радости, ни открытому горю – ничему, что сбивает с толку. Никаких «последних вещей». Всё это когда-нибудь потом, в другом месте, в других обстоятельствах. Обыденное недовольно собой – и одновременно самодовольно, оно страшно неуверенно, и одновременно самоуверенно. Очарования в нем нет, но оно и не претендует на очарование. Обыденное происходит при плохом освещении, при ярком свете оно исчезает. В обыденном ничего нельзя решить – из него нужно выйти, чтобы что-то решить.

Ах, не получается у меня описать эту несчастную обыденность. Может быть, она похожа на хайдеггеровскую Заботу? Но я хотела сказать только то, что во Владимире Венимаминовиче ее не было. У него для всего и в любую минуту было время и внимание.

Однажды в разговоре о Хайдеггере Владимир Вениаминович сказал:

– У Хайдеггера есть одна такая тонкая … золотая нить, – он как будто смотрел на эту нить, как она выныривает из ткани наружу, как уходит вглубь, и, когда она исчезала из виду, он как будто пробовал найти ее наощупь. – Остальное не так уж важно. Но эта нить...

В мысли и мыслях Бибихина, в его жизни, я думаю, есть своя золотая нить. Никто у нас ее пока не попробовал увидеть, никто о ней не сказал. Его слушали завороженно. Его книги – трудами Ольги Евгениевны Лебедевой – издаются и переиздаются. Но разговор о В.В. Бибихине в России еще не начался.
Может быть, это и правильно. Это явно лучше, чем слушать рассуждения и обсуждения, происходящие из области обыденного.

Мысль Владимира Вениаминовича Бибихина, самого оригинального из русских философов, самого не «школьного» и самого не дилетантского, обогнала нас. Но это не пессимистическое заявление: пессимизм – как, может быть, ничто другое – принадлежит области обыденного. Он, в сущности, и есть это обыденное, которое само ничего не ждет и другим ждать не велит.

Мысль или образ обгоняют нас потому, что они говорят о том, что нас обогнало навсегда. Помните бибихинскую мысль о нашем опоздании? Когда мы думаем о том, что так обогнало нас, мы видим его вдали, впереди, в цветном тумане – как не до конца ясное, но несомненно доброе известие. Известие не о том, что будет, а о том, что есть сейчас.

И напоследок я снова вспомню слова из книги В.В. Бибихина «Мир», которые уже не раз вспоминала. Они из тех, в которых, я думаю, золотая нить Бибихина подходит близко к поверхности мысленной ткани: Нигде как в целом мире не может иметь место существо человека, чистое присутствие с его основной мелодией, молчаливым согласием.
Открыть публикацию в «Новой газете» >
Просмотреть фотогалерею >
<  След.В списокПред.  >
Copyright © Sedakova Все права защищены >НАВЕРХ >ПОДДЕРЖАТЬ САЙТ > Дизайн Team Partner >