Об авторе
События
Книги

СТИХИ
ПРОЗА
ПЕРЕВОДЫ
ЭССЕ:
– Poetica
– Moralia  
ИНТЕРВЬЮ
СЛОВАРЬ
ДЛЯ ДЕТЕЙ

Фото, аудио, видео
Ангелы и львы. О книге Антонии Арслан «Повесть о книге из Муша»
«Смотрите, это ангелы, видите?» – говорит восхищенно Овсеп, обводя пальцем два вдохновенных лика, знак божественной мудрости, которые выглядывают слева из плотного многоцветного ковра пальметок и спиралей.

«А львов видишь? – отвечает стоящая за ним Гоар. – Это армянские львы, улыбающиеся и с шарфом вокруг шеи».
Антония Арслан
Все помнят и уже десятилетия повторяют слова Теодора Адорно о том, что после Аушвица поэзия (или искусство вообще, красота вообще) невозможна. Следуя его логике, можно было бы сказать, что поэзия стала невозможна много раньше Аушвица: после первого в Новое время геноцида, армянского геноцида 1915 года в Оттоманской империи. Несомненно, события такого рода подрывают что-то важнейшее в человеке – его надежду на человека и человечность, его доверие себе. Если люди показали себя способными на такую адскую жестокость и тупость, они больше не имеют права заниматься художеством. Говоря иначе: при встрече с адом поэзия умирает.

Но кто хоть раз был смешан с прахом,
Не сложит песни золотой.

(Вл.Ходасевич)

После такого опыта необходим какой-то очистительный обряд, чтобы, как говорит Данте после опыта посещения ада, «мертвая поэзия воскресла», la morta poesie resurga (Purg. 1, 7). Великое произведение искусства несет в себе чувство «внутренней правоты», словами Мандельштама1, и блаженной свободы: это чувство внутренней правоты переживал, во время его создания, автор (его и называют вдохновением; Карл Барт, протестантский богослов, слышит чистое воплощение такой убежденности в музыке Моцарта), и потому сочинение не перестает сообщать читателю опыт совершенно особого счастья и выздоровления, своего рода возвращения в Эдем. Катастрофы минувшего века как будто бросили на нашу цивилизацию тень какой-то непоправимой вины и перекрыли доступ к этому блаженному вдохновению. Так думают многие, в том числе, художники и писатели последних десятилетий. Этим они объясняют мутный и темный, «виноватый» характер собственных созданий. Другого после Аушвица быть не может – или же оно будет ложью. Райская игра свободного искусства – полагают – оскорбительна для памяти жертв.

Книги Антонии Арслан – прямое опровержение этого тезиса. Арслан берется рассказывать о чудовищных вещах, о таких, перед которыми искусство обычно отступает, – и при этом в ее рассказе звучит музыка и веет сказкой. «Это история со счастливым концом, несмотря на все», говорит о своей повести рассказчик. Это «все», на которое «несмотря», – не шутка. Трое из пяти «смиренных героев» повести, решивших любой ценой спасти драгоценную древнюю рукопись (иллюминированную рукопись XIII века на пергамене, которая весит 28 килограмм!), гибнут, причем гибнут уже совсем рядом с целью. Судьба двоих выживших, быть может, еще больше несовместима с представлением о хэппи-энде: их ждут только новые страдания и разлука навеки (а их, осиротевшего во время резни мальчика Ховсепа и молодую женщину Ануш, потерявшую детей, только и спасало то, что они были вместе). Да, рукопись спасена и доставлена в Эчмиадзин. Но ведь герои верили, что эта книга – «их талисман»: «мы не погибнем, пока существует Книга». Однако они погибли! Они не дождались никакой награды, даже памятной записи в хранилище рукописей (мимоходом замечает рассказчик). Или же речь идет о каком-то другом «мы» («мы не погибнем»), а не о героях повести «со счастливым концом»? Немой Ангел охранял их с того самого момента, как они обнаружили в сожженном монастыре Книгу, – но ведь они погибли! Мало того: этот Ангел, явившейся во сне гречанке Элени и убедившей ее идти вместе с армянскими спутниками, чтобы отдать и свою жизнь, и жизнь своего друга Макариоса за Книгу, «наконец, улыбнулся» как раз накануне их гибели. Значит, в «счастливом конце» истории имеется в виду нечто другое, чем обыкновенно в сказках? «И стали они жить-поживать и добра наживать». Или же – как звучит в уме Макариоса, слышащего внутри тепло сопутствующего им Немого Ангела: «Так, Макариос слышал, как в нем нарастает с каждым шагом какое-то горячее благоволение, которому он удивлялся, но которое наполняло ему душу неожиданным весельем. Он чувствовал себя отцом этого маленького народа, тем, кто проведет его через огонь отчаяния и приведет в целости за гряду гор, за пределы тревоги, за пределы ужаса. Больше не будут плакать сидящие на реках Вавилонских, вспоминая свою Утраченную Землю: у них будет новая жизнь, и она будет ясной и спокойной, вот слово грека Макариоса» (перевод мой – ОС).

Пророчество грека Макариоса не сбывается – во всяком случае, в рамках повествования. Это другая сказка.
– Спасти этих пятерых или спасти Книгу? – размышляет Немой Ангел. Кончаются его размышления тем, что здесь, вообще говоря, нет выбора – потому что здесь просто нет двух разных возможностей: «Спасая Книгу, они спасут себя». Одна из этих пятерых, Гоар, умирая от тифа, просит, чтобы ту половину книги, которую несла она (вторую несла Ануш), похоронили с ней – не навеки, на время: «Но оставь ее пока со мной, чтобы с ней я предстала перед Судом Божиим: закопай ее рядом со мной. А когда все это кончится, только тогда возвращайся сюда и забирай ее. Она сохранится в целости, потому что я буду ей надежным сторожем. И тогда отнеси ее Католикосу в Эчмиадзин и скажи ему, что это живое сокровище и что я спасла ее ценой моей жизни».

На другой странице Арслан признается: «И все же рассказчик устал рассказывать эту бесконечную трагедию Утраченной Родины. (…) Рассказчик выплакал слезы, ему хочется других историй.
Но среди этого ужаса и утраты – вот они сверкают, спасенные Книги» (перевод мой – ОС).

Трагедия со счастливым концом, которая остается при этом трагедией, – вот жанр этой необычайной повести. Можно сказать и так: это трагическая сказка.

Счастливый конец этой истории, я думаю, не только в том, что драгоценные древние Книги спасены (Книга из Муша, о которой идет речь, – только одна из них). Вместе с ними спасена честь народа, который обрекли на истребление. Она спасена простыми людьми, как герои и героини нашей повести. Они едва ли могут прочесть то, что содержится в этих премудрых богослужебных книгах, которые почитаются в народе как чудотворные (в нашей повести речь идет о Книге проповедей, на полях которой помещены эпизоды армянской истории). Но они очень хорошо знают существо того, что в них содержится. В древнем монастыре Святых Апостолов в Муше, одном из первых памятников христианства в мире и одной из главных армянских святынь, наши беглецы находят трех его зверски убитых насельников и предают их земле: «Но прежде, чем бросить землю, Гоар вдруг опускается на колени и куском мокрой ткани старательно умывает ему (настоятелю) лицо, возвращая на него терпение: «У него было слишком разъяренное лицо – объяснит она потом – нельзя с таким лицом предстать перед высшим судом» (перевод мой – ОС).

Честь народа спасена перед небом и перед историей. Ангелы не покинули изгнанный со своей родины народ. И львы – улыбающиеся армянские львы с шарфом на шее – идут вместе с беглецами.

Я думаю, что счастливый конец этой истории еще и в том, что для нее нашелся рассказчик. Нашелся тот, кто не дал исчезнуть в забвении ни этому великому горю, ни этому мужеству. Рассказчик исполнил свое дело как тот, совершает погребение для тех, кто был лишен надгробных почестей. Это не просто сохранение памяти: это воскрешение памяти.

Можно вспомнить, что похожим образом видели свой долг перед другими жертвами наши писатели. Борис Пастернак:

Душа моя – печальница
О всех в кругу моем.
Ты стала усыпальницей
Замученных живьем
.

Анна Ахматова:

Непогребенных всех – я хоронила их.

Или:

И ленинградцы вновь идут сквозь дым рядами,
Живые с мертвыми – для Бога мертвых нет.


И здесь мы возвращаемся к тому, с чего начали: к утверждению Адорно о невозможности искусства после Катастрофы. Антония Арслан в этой своей повести, как и в первой, той, что принесла ей мировую известность («Усадьба жаворонков») – так же, как в России Пастернак и Ахматова – не просто опровергают это положение. Они дают нам непосредственно почувствовать нечто прямо противоположное: самую насущную необходимость искусства после «этого ужаса и утраты». Без искусства, которое послужит мученикам минувшего века, вырвет их жизнь из забвения, «второго небытия», станет свидетелем их славы, вся эта история будет и дальше тянуть человечество ко дну, как камень на шее.

Единственный раз на всем протяжении рассказа Антония Арслан говорит от первого лица – там, где ее героиня Ануш находит своего только что убитого младенца:

«И других детей из долины Муш настигнет смертная участь: их обольют керосином и сожгут вместе с матерями в амбарах или зароют живыми с ртом, набитым землей; но хотя бы этому малышу я хочу спеть, как могу, поминальную песню. И в моем сердце – но с другими словами – поднимается эхо той нежной и могучей «элегии невинности и юности», которую много лет назад я заучила на память: «Похоронен с первыми мертвыми, глубоко покоится сын Армении, укутанный в длинное. Зерно без возраста, темные вены его матери, он канул в беспамятную воду бурлящей Арацани. После первой смерти других уже не будет». После первой смерти второй не будет»2. Это та же клятва в бессмертии жертвы, которую мы слышим в стихе Ахматовой:

Для Бога мертвых нет.

И свидетель этого бессмертия – Рассказчик, Поэт. Это его работа: он говорит о тех, кого никто уже не знает, о тех, кто ждет, чтобы его развеянный по ветру голос услышали.

Антония Арслан умеет слушать. Ее повествование, как она говорит в другой своей книге, колеблется «между двумя мирами: сновиденческим, который живет снами и сказками, – и конкретным, повседневным»3. Читая «Усадьбу жаворонков», я была уверена, что читаю семейную хронику, которую повествователь только пересказывает, – пока не осознала, что у этой «хроники» не может быть реального источника. Кто мог бы сообщить рассказчику все эти события, эти детали? Их участники исчезли, не оставив записок. Но какая-то особая достоверность рассказа поражала: несомненно, все происходило именно так, как здесь рассказано. И я догадалась, что рассказчик каким-то таинственным образом слышит сообщения своих исчезнувших героев (впрочем, Арслан сама об этом говорит – но невнимательный читатель может легко пропустить это признание: собственных героев – погибших! – она называет в списке тех, кому благодарна за помощь при создании книги4). Антония Арслан воскрешает мир, которого она сама никогда не видела. Это оставляет нас с глубочайшим впечатлением неотменимости происшедшего: ничто не исчезает, ничто не пропадет – даже если оно осталось нигде не записанным и его свидетели не уцелели. «После первой смерти второй не будет».

Новая книга Антонии Арслан оставляет то же впечатление: повествование основано на каких-то бесспорных, точных, проверенных фактах. Из одной оговорки в конце рассказа (монах в Эчмиадзине, принимающий от Ануш спасенную рукопись, не записывает ее имени) мы вдруг понимаем, что на самом деле все это – плод «реконструкции» событий, принадлежащей исключительно рассказчику. Все: имена, характеры, ход событий… И, тем не менее, читателя не покидает уверенность: только так все это и могло быть. Я назвала бы письмо Антонии Арслан волшебным реализмом. Искусство, в конце концов, есть род духовной одаренности. Если художник не знает о Немом Ангеле, который рядом с нами, лучше ему за дело не браться. Некоторые называют этот дар даром воображения. Я думаю, это дар внимания и любви к реальности.

Мы постоянно ведем в наших рассуждениях спор с Адорно. Но вот в чем он, несомненно, прав: чему-то в искусстве катастрофы прошлого века вынесли решительный приговор. Что-то и в самом деле стало недопустимо – недопустимо эстетически и морально – в присутствии миллионов невинных жертв. Как ни удивительно, в новейшей практике искусства и это так же мало понято, как и насущная необходимость большого искусства «после Аушвица». Что я имею в виду, говоря о «большом искусстве»? То, что в «Докторе Живаго» Пастернак выразил так: «искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь. Большое, истинное искусство, то, которое называется Откровением Иоанна, и то, которое его дописывает»5.

«Memento mori», «помни о смерти», совет классической античности; монашеская «память смертная»… Все это давно и прекрасно известно – так же, как известно и постоянное человеческое желание сбежать от этой памяти. Но отличие той мысли искусства о смерти, о которой говорит Пастернак – и которую воплощают книги Антонии Арслан – в том, что речь идет не о собственной смерти, или не в первую очередь о собственной: прежде всего, это смерть других. Иначе говоря, это не значит: не забывай того, что ты смертен. Это значит: помни о том, что бессмертие умерших – в каком-то смысле и твое дело. Ввиду этой мысли и происходит ревизия многого в искусстве. Многое на очной ставке с этой мыслью становится невозможным. В первую очередь, все, в чем слышна агрессия, будь это форма или общая позиция автора, в этой ситуации выглядит совершенно безобразно. После опыта ХХ века мы стали более чуткими к любому присутствию насилия в искусстве – даже в великом искусстве прошлого. Но «актуальное искусство» множит и множит свои «проекты», в которых кроме агрессии, ничего почти и нет. Мы должны, наконец, разобраться с тем, что путаем силу с насилием и власть с порабощением. Это вещи прямо противоположные. Сила есть только там, где нет насилия. Истинная власть, которую нельзя отнять, – у того, кто чурается насилия. Опыт прошлого столетия требует, наконец, решить это окончательно – требует хотя бы от художников.

И еще одна вещь кажется «после Аушвица» совсем непристойной: отвращение к реальности, отказ нашему миру в малейшем проблеске смысла. Этим настроением полным-полна художественная и интеллектуальная продукция последних десятилетий. Исключения редки. Что на это сказали бы те, у кого отняли жизнь, мир и реальность – вещи, для них драгоценные и полные смысла? Те, о ком Арслан рассказывает и в этой своей книге, и в прежних. Потому что это книги не только о великом горе и неслыханном злодействе, но и о «древней мудрости, которой больше нет»6. Мудрости, которая учит человека доверять тому, что в любой случайности, в любой встрече его жизни есть какой-то смысл, который, быть может, откроется скоро, а может, и никогда – но само знание об этих «крохах смысла» делает нас внимательными и благодарными. Книга, которую спасают герои «Повести», – богато украшенное миниатюрами собрание гомилий, церковных проповедей. То, что пишет Арслан, внешне нисколько не напоминает проповедь. Она избегает малейшего морализма и учительства. Мы следим за ее сюжетами, как в приключенческой повести. Все висит на волоске и каждый раз каким-то непредсказуемым образом спасается. Рассказчика как будто нет. Но после каждой ее книги я чувствую, что меня чему-то научили, что-то напомнили. Скорее всего, вот это: необходимость внимания к тому простому факту, что мы существуем на этом свете, где все что-то значит.

Антония Арслан нашла особое письмо: как будто совсем простое и сжатое до минимализма. Повесть состоит из 23 маленьких главок и эпилога. И в это узкое пространство повествования вмещено столько событий, характеров, поворотов судеб! Целый мир. Мир, которого больше нет: он превращается в призрак на глазах читателя. И, удивительным образом, вопреки всему, что происходит, нам в нем хорошо. Антония Арслан вспоминает, как в гимназическом детстве, в Гренобле, куда ее послали совершенствоваться во французском, читая единственную итальянскую книгу, которая с ней была, – «Маленький мир» Джованнино Гварески (не уверена, что русский читатель знаком с этим чудесным писателем совсем недавнего прошлого), она открыла секрет историй, которые становятся любимыми: такие истории «создают миры, в которые нам хочется войти и откуда мы уходим не иначе как с сожалением»7. Такой мир долины Муш и создала Антония Арслан.
Из него жаль уходить.
Октябрь 2012 года.
Опубликовано в журнале «Иностранная литература» 2013, №6.

1 В нем росли и переливались
Волны внутренней правоты.


И об этой же правоте – и тоже в связи с музыкой – у Пастернака:

Опять Шопен не ищет выгод,
Но окрыляясь на лету,
Один прокладывает выход
Из вероятья в правоту.


2 Измененная цитата последней строфы известных стихов Дилана Томаса: “A Refusal to Mourn to Death, by Fire, of a Child in London” («Отказ оплакивать смерть лондонской девочки, погибшей в пожаре»). Антония Арслан изменяет имя реки (Темза на Арацани); девочка становится мальчиком, и армянским, а не лондонским ребенком.

3 Antonia Arslan. «Il cortile dei girasoli parlanti». Edizioni Piemme, 2011. P. 6.

4 Русский переводчик «Усадьбы жаворонков» (СПб., 2010), увы, опустил этот список целиком, видимо, сочтя это привычной формальностью Acknowledgments.

5 «Доктор Живаго», книга 1, часть 3, гл.17.

6 Arslan A. Il cortile… P. 5.

7 Ibid. P. 46.
Свобода как эсхатологическая реальность
Европейская традиция дружбы
М.М. Бахтин – другая версия
Мужество и после него. Заметки переводчика
Гермес. Невидимая сторона классики
Героика эстетизма
Письмо об игре и научном мировоззрении
Оправдание права
Морализм искусства, или о зле посредственности
Власть счастья
«Лучший университет»
Ноль, единица, миллион. Моцарт, Сальери и случай Оболенского
Искусство как диалог с дальним
Благословение творчеству и парнасский атеизм
Счастливая тревога глубины
После постмодернизма
Постмодернизм: усвоение отчуждения
No soul more. При условии отсутствия души. Постмодернистский образ человека
Посредственность как социальная опасность
Обсуждение «Посредственности». Вступительное слово
«Нет худа без добра». О некоторых особенностях отношения к злу в русской традиции
Нам нечего сказать?
Цельность и свобода
Пустота: кризис прямого продолжения. Конец быстрых решений
Дитрих Бонхеффер для нас
Об «Этике» Бонхеффера.
Вступительные абзацы
Символ и сила. Гетевская мысль в «Докторе Живаго»
Вечная память. Литургическое богословие смерти
Наши учителя. Михаил Викторович Панов. К истории российской свободы
Последняя встреча
Учитель музыки. Памяти Владимира Ивановича Хвостина
О Венедикте Ерофееве. Москва – Петушки
Пир любви на «Шестьдесят пятом километре» или Иерусалим без Афин
Несказанная речь на вечере Венедикта Ерофеева
«Вечные сны, как образчики крови». О Ю.М. Лотмане и структурной школе в контексте культуры 70-х годов
Памяти Ильи Табенкина
Сергей Сергеевич Аверинцев. Труды и дни
Апология рационального. Сергей Сергеевич Аверинцев
Рассуждение о методе. Сергей Сергеевич Аверинцев и его книга «Поэты»
Два отклика на кончину
Сергея Сергеевича Аверинцева
Сергей Сергеевич Аверинцев.
Статья для Философской Энциклопедии
Сергей Аверинцев, чтец.
Чтение Клеменса Брентано
О Владимире Вениаминовиче Бибихине
«Михаил Леонович Гаспаров»
Два отклика на кончину
Папы Иоанна Павла II
Ко дню беатификации Иоанна Павла II
О Казанской. Записки очевидца
О Владыке Антонии Митрополите Сурожском
Почему Элиот? Предисловие к книге Владыки Антония «Красота и уродство. Беседы об искусстве и реальности»
Солженицын для будущего
Маленький шедевр: «Случай на станции Кочетовка»
Отец Александр Шмеман и поэзия
О Наталье Леонидовне Трауберг
Вопрос о человеке в современной секулярной культуре
Светская культура и Церковь: поле взаимодействия
Иерархичность в природе вещей
«Субкультура или идеология?»
«И жизни новизна»
О христианстве Бориса Пастернака
О служении
Свобода
О протестах и карнавале
Этика, из нее политика
Тайна реальности, реальность тайны
О Заостровье, об отце Иоанне Привалове, о том, что разрушается с разрушением Заостровского Сретенского братства
 Ангелы и львы. О книге Антонии Арслан «Повесть о книге из Муша»
Об обществе секулярном и обществе безбожном
«Видимым же всем и невидимым».
Европейская идея в русской культуре. Ее история и современность
Шум и молчание шестидесятых.
Что такое общественная солидарность сегодня?
«Залог величия его». К истории свободы в России
Тихий свет. Заметки о Ю.И.Холдине
О покаянии и раскаянии
Copyright © Sedakova Все права защищены >НАВЕРХ >ПОДДЕРЖАТЬ САЙТ > Дизайн Team Partner >