Об авторе
События
Книги

СТИХИ
ПРОЗА
ПЕРЕВОДЫ
ЭССЕ:
– Poetica  
– Moralia
ИНТЕРВЬЮ
СЛОВАРЬ
ДЛЯ ДЕТЕЙ

Фото, аудио, видео
О литургической поэзии. Комментарий первый. Утренние евангельские стихиры. Стихира глас восьмой.
Комментарий Ольги Седаковой вместе с комментарием о.Федора Людоговского был опубликован в журнале "Нескучный сад". На сайте они даются в обратной последовательности.
Греческий оригинал:

Τὰ τῆς Μαρίας δάκρυα οὐ μάτην χεῖνται θερμῶς·
ἰδοὺ γὰρ κατηξίωται, καὶ διδασκόντων Ἀγγέλων,
καὶ τῆς ὄψεως τῆς σῆς ὦ Ἰησοῦ·
ἀλλ' ἔτι πρόσγεια φρονεῖ,
οἷα γυνὴ ἀσθενής·
διὸ καὶ ἀποπέμπεται μὴ προσψαῦσαί σοι Χριστέ.
Ἀλλ' ὅμως κήρυξ πέμπεται τοῖς σοῖς Μαθηταῖς,
οἷς εὐαγγέλια ἔφησε,
τὴν πρὸς τὸν πατρῷον κλῆρον ἄνοδον ἀπαγγέλλουσα.
Μεθ' ἧς ἀξίωσον καὶ ἡμᾶς,
τῆς ἐμφανείας σου,
Δέσποτα Κύριε.

Церковнославянский перевод:

Мариины слезы не всуе проливаются тепле,
се бо сподобися и учащих Ангелов,
и видения Самого Иисуса.
Но еще земная мудрствует, яко жена немощная:
темже и отсылается не прикасатися Христу.
Но обаче проповедница посылается Твоим учеником,
имже благовествование носящи,
еже ко Отеческому жребию восход возвещающи.
С неюже сподоби и нас явления Твоего, Владыко Господи.

Перевод на русский иеромонаха Амвросия (Тимрота):

Горячие слезы Марии
не напрасно проливаются;
ибо вот – она удостоена и наставления Ангелов,
и лицезрения Тебя, о Иисусе!
Но еще о земном она думает, как немощная женщина,
и потому прикоснуться к Тебе, Христе, не допускается;
однако же как провозвестница посылается к Твоим ученикам,
которым сообщила благую весть,
возвещая о восхождении Твоем к Отеческому наследию.
С нею удостой и нас явления Твоего,
Владыка Господи!

Перевод Ольги Седаковой:

Мариины слезы не напрасно проливаются горько:
ибо вот, удостоилась она и поучения от ангелов,
и лицезрения Самого Иисуса.
Но еще о земном помышляет (или: по-земному думает) она, слабая женщина,
потому и не дозволяется ей прикоснуться ко Христу.
Но однако же вестницей посылается она к Твоим Ученикам,
принести им добрую весть
о грядущем Твоем к наследию Отеческому восхождении
(т.е. о том, что Ты восходишь к наследию Отца).
С нею вместе удостой и нас явления Твоего, Владыка Господи.

Ольга Седакова. Sub specie poeticae.

Вообще говоря, вполне удовлетворительные переводы наших стихир сделаны еще в конце XIX века Иваном Ловягиным1. Существуют и современные версии. Тот перевод, который предлагается здесь, сделан таким образом, чтобы по возможности сохранять порядок слов славянского оригинала. Изменение этого порядка облегчило бы чтение текста. Но сам порядок слов в церковнославянской гимнографии – очень важная часть его поэтики. Об этом я надеюсь сказать в дальнейшем. Пока замечу, что странный для русскоязычного восприятия, извитой, инверсированный порядок слов в литургических текстах – едва ли не первый сигнал того, что нам сообщается поэтическое (стихотворное) изложение. Но о молитвословном стихе мы будем говорить в дальнейшем. Тем не менее, текст, который бы начинался не всем знакомыми словами «Мариины слезы», а, как у И.Ловягина, «Не напрасно проливались» – это уже несколько другой текст. Первые слова песнопения имеют самое большое значение, и часто то или иное песнопение вспоминают и приводят по его первым словам.

К некоторым словам стихиры дается лингвистический комментарий (как здесь к словам «тепле» и «проповедница»). Этим мне хочется обратить внимание читателей на те несовпадения славянских значений с русскими, которым посвящен мой словарь2.

Мариины слезы не напрасно проливаются горько3:
ибо вот, удостоилась она и поучения от ангелов,
и лицезрения Самого Иисуса.
Но еще о земном помышляет (или: по-земному думает) она, слабая женщина,
потому и не дозволяется ей прикоснуться ко Христу.
Но однако же вестницей4 посылается она к Твоим Ученикам,
принести им добрую весть
о грядущем Твоем к наследию Отеческому восхождении
(т.е. о том, что Ты восходишь к наследию Отца).
С нею вместе удостой и нас явления Твоего, Владыка Господи.


O. Федор Людоговский начал комментарий к утренним евангельским стихирам (который мы надеемся продолжать в следующих выпусках) с главного момента: с необходимого представления о цельности службы. Эта цельность чрезвычайно своеобразна. Можно сравнить составление каждой службы из фрагментов, взятых из разных богослужебных книг, с набором мозаики – но с той разницей, что, в отличие от отдельной тесеры (кусочка смальты или камня), которая укладывается в общее полотно мозаики, каждая составная часть службы (как те стихиры, которые мы взялись комментировать) и сама представляет законченное поэтическое произведение. Вместе с тем, от своего места, от своей связи с другими такими «тесерами», каждая такая поэтическая составная несколько меняется: в ней высвечиваются, становятся центральными те или другие моменты ее смысла. И она, в свою очередь, влияет на сопоставленные с ней другие составные богослужения.

Итак, каждая стихира – законченное поэтическое построение. Это построение сложно и изощренно. В нем та красота, с которой читатель поздней светской поэзии незнаком. Во-первых, она открыто риторична (а поэзия послеромантической эпохи риторики не любит, требуя от автора прежде всего спонтанности – как сказал в своем «Искусстве поэзии» П.Верлен:

Риторике сверните шею!)

Но главное, тема цельности, повышенной связности всего со всем: слова со словом, образа с образом, одного эпизода из Писания с множеством других – главный принцип литургической поэзии. Можно сказать, что речь в ней развивается не линейно, «одно за другим», а «симфонически»: всё вместе со всем.

Евангельские стихиры, следующие за отрывком из Евангелия, составляют резкий контраст простому евангельскому повествованию. Его можно не заметить, поскольку церковнославянский язык всему придает некоторую «иератичность». Тем не менее, этот контраст огромен и осмыслен. Стихиры не пересказывают повествования Евангелий, а переводят его как бы в другое измерение: в пространство гимна, то есть хвалы тому, что только что было сказано, и размышления об этом. Поэтическое (гимническое) и богословское истолкование здесь совпадают5.

Итак, прежде чем обратиться к нашей стихире, мне хочется сделать еще несколько замечаний общего характера о литургической поэзии. Ее нельзя описывать иначе, чем через контраст с поздней лирикой, европейской и русской, о которой читатель и думает, когда думает о поэзии.

Первая особенность ее – это то, что она умна. Я не хочу сказать, что привычная нам лирика глупа (хотя на этот счет и любят цитировать пушкинские слова о том, что «поэзия глуповата»). Она умна в том же смысле, в каком умна иконопись или храмовое зодчество. Об этом писал С.С.Аверинцев, сравнивая икону с «религиозной живописью». Мысль в «религиозной живописи» стоит как бы за изображением, которое ее только иллюстрирует. Она обогащает ее эмоциональными откликами художника, пластическими решениями, которые с «предметным содержанием» прямо не связаны. Но на фреске Дионисия, например, движение линий и есть движение мысли, цвет и есть мысль – богословская мысль. Она погружает зрителя в состояние этой особой, созерцающей мысли. То же делают с поющим и слушателем литургические песнопения. Понять их – не значит вывести какой-то логический «смысл» и сопровождать их каким-то простым «чувством». Понять их – значит уловить их конфигурацию: что здесь центрально, что дальше от центра. Я попробую в дальнейшем объяснить, где я вижу смысловой центр нашей воскресной стихиры на глас восьмой.

Другую особенность литургической поэзии часто воспринимают как ее «анонимность». Это неверно даже фактически: авторы многих песнопений известны. Однако нам имя автора их как будто говорит очень мало: совсем не столько, сколько имя Пушкина или Пастернака, которым подписаны стихотворения. Это свойство – спрятанность очевидной личности автора – описывают как послушность канону (автор совершенно не заботится о том, чтобы создать какую-то новую манеру, новую форму: собственную художественную задачу он видит в другом) или же как хоровое начало. Мы можем читать какие-то стихи – допустим, «Я вас любил» – как «собственное» переживание, как «стихи обо мне», но если мы при этом забудем, что все-таки это сочинение Александра Сергеевича Пушкина, мы окажемся неквалифицированными читателями. И в том же смысле «плохим» читателем или чтецом стихиры и любого другого рода храмовой поэзии будет тот, кто повторяет их как «сочинение Дамаскина», например, то есть, как цитату – а не говорит от «себя лично», точнее: «от нас лично» (обычная форма речи в литургической поэзии – «мы»: образец этому, можно предположить, дан Господней молитвой, с настойчивым «мы» в ней). Первая задача – и, вероятно, особенно трудная для нашего современника – обнаружить в себе это особое «мы» и смотреть с этого места. Это никак не «мы» какого-то коллектива, стирающего индивидуальность, к которому некоторые у нас стремятся, а другие, наоборот, бегут как огня: «я не из тех, кто ходит строем!». Это то «мы», которое есть в глубине «меня». Это мы внутренней приобщенности. То во «мне», что не приобщено, не причастно каким-то главным смыслам, просто не очень интересно во время хвалы и мысли – не «мне самому», ни кому другому. Не знаю, удается ли мне вразумительно выразить этот сложный навык восприятия вещей.

И еще одна особенность литургической поэзии: диапазон чувств, которые она выражает. По контрасту с лирикой нового времени можно принять эти тексты просто за «не эмоциональные», «статичные»: в них как будто нет тех богатейших оттенков личного переживания, их динамики, которую нам дает искусство Нового времени. Их не просто сличить с той психологической жизнью, к которой мы привыкли в обыденности. Но дело состоит не в «бесчувственности» этой поэзии, а в том, что она живет каким-то другим составом чувств. Одно из них можно назвать торжественным ликованием. Его светское искусство очень редко касается, а если касается, то получается как-то мертво и пустовато, как в официальных гимнах. «От себя лично» трудно подняться до этого состояния. Позволю себе заметить, что в некоторых стихах О.Мандельштама, таких, как «Сестры тяжесть и нежность» я нахожу редчайшее в личной поэзии звучание литургического гимна. Его несет построение этих стихов, движение их слов. В пресловутую «статичность» тоже можно внести некоторые коррективы. На самом деле, ход каждой службы приучает нас быстрее менять эмоциональные состояния, чем это делает новое искусство. От глубокой скорби мы должны уметь мгновенно перейти к ликованию, и т.д., и т.д. Художник нового времени позволяет нам куда дольше понежиться на одном чувстве – например, на меланхолии… В течение десяти строф.

О других общих свойствах литургической поэзии я надеюсь говорить в комментариях к следующим стихирам, а теперь перейду к нашему тексту.

Все воскресные утренние стихиры на Евангелие (за исключением стихиры гласа первого, говорящей в образах Преображения) призваны рассказать нам о сложнейшем в смысловом и в эмоциональном отношении предмете: об удивительном промежутке между Воскресением и Вознесением. Между двумя шагами Спасения: Воскресением из мертвых – и возвращением к Отцу. Между ними располагается этот удивительный промежуток пасхальной радости. Господь уже воскрес, Он является здесь, в этом мире, Он показывает разными способами, что Он «не призрак», что Он во плоти – и вместе с тем, «мыслить по-земному» об этом нельзя. Общаться с Ним, как до Страстей, нельзя. Это одна из тем нашей стихиры. Стихира опускает тот волнующий момент повествования, когда Магдалина не узнает Учителя и принимает Его за садовника. И только голос, окликающий ее по имени, позволяет ей узнать, Кто перед ней6. Но нашей стихире важно другое. Ей важно, во-первых, начать с горчайших слез – то есть, с отчаяния Магдалины. О них говорится в настоящем времени. Все дальнейшее излагается тоже в настоящем! Магдалина, как говорится в стихире, еще мыслит «по-земному», то есть так, как если бы Распятие и смерть были просто отменены, ее Учитель снова жив, и снова с ней. Но стихира, начиная со слез, говорит другое. Она говорит: отчаяние не всуе. Все воскресные стихиры говорят об этом удивительном положении: уже явилось нечто неслыханно новое – но те, кто видят его, видят еще по-старому. Другое зрение, другое знание происшедшего они получат даже не тогда, когда этот промежуток кончится и воскресший Господь покинет землю, а только после Пятидесятницы. Перспективы Пятидесятницы ни в одной из воскресных стихир нет. Поющий эти песнопения разделяет с участниками их счастливое и тревожное непонимание.

И все же не претворение горя в радость, плача в восторг составляет центр смысла этой стихиры (помните, я говорила о различении центра и более окраинных сторон смысла?). Центр ее, как это ни удивительно, - грядущее Вознесение. Евангельское «ибо Я еще не восшел к Отцу Моему» (ответ на Мариино «Раввуни!» (Ин.20, 17) из объяснения причины того, почему Магдалина не должна «касаться Христа», стихира делает главной вестью, которая ей поручена. С этой вестью (а не вестью о Воскресении!) Магдалина отправляется к Апостолам. Ожидание Вознесения, которое еще так же не может быть еще понято, как и Воскресение по плоти. Тем не менее, проповедь – то есть, сообщение доброй вести – уже началось. Началась новая история. «Идите и расскажите».

Эта линия – возвещения, проповеди – связывает все утренние стихиры. Встреча с Воскресшим осмысляется (или созерцается) в них как настоятельное требование рассказать о происшедшем. Ученики на наших глазах превращаются в вестников. Они уже получили от безутешно плакавшей Магдалины тот огонь, который понесут, передавая из рук в руки, от опустевшей гробницы и сада вокруг нее до «дальней страны индейской».

Священник Федор Людоговский:

Для совершения даже самой простой службы необходимы разные богослужебные книги, тексты из которых выстраиваются в единую последовательность в соответствии с довольно сложными правилами. Важным здесь является представление о богослужебных кругах (циклах). Главнейших циклов – три. Первый – годовой подвижный: эти те праздничные и будничные службы, которые зависят от Пасхи и содержатся в двух Триодях – Постной и Цветной. Второй цикл – годовой неподвижный: это службы, привязанные к определенной календарной дате; такие службы содержатся в Минее. Наконец, третий цикл – суточный: это то, что (пусть и с вариациями) повторяется изо дня в день; прежде всего это вечерня, утреня, часы, а также повечерие и полунощница – эти тексты содержатся в Часослове. Однако есть еще два цикла, который, как и годовой подвижный, зависят от Пасхи, однако обладают некоторым своеобразием.

Во-первых, это цикл Октоиха. Он имеет длину в восемь недель и начинается с Недели Всех святых (причем начинается с последнего, 8-го, гласа; затем, в следующее воскресенье, приходит очередь 1-го гласа, а дальше по порядку – 2-й, 3-й и вновь до 8-го). Его действие простирается до конца Великого поста.

Во-вторых, это цикл воскресных евангелий (евангельские столпы). Начинается он также с Недели Всех святых, с 1-го из 11 евангельских чтений о Воскресении Христовом и заканчивается в Неделю 5-ю Великого поста.

Сейчас нас будет интересовать именно этот цикл воскресных евангелий. Если в Триоди, Октоихе и Минее мы видим целые службы (т.е. изменяемые части вечерни и утрени), то с циклом воскресных евангелий соотносится совсем небольшое число текстов: это, во-первых, сам фрагмент Евангелия, читающийся на утрене, во-вторых, эксапостиларий и его богородичен (читаются после 9-й песни канона), и, в-третьих, евангельская стихира – именно она нас и интересует. Ее обычное место – в числе стихир на хвалитех, а конкретно – на «Слава…», перед стихирой «Преблагословенна, еси, Богородице Дево…», поющейся при открытых царских вратах; в отдельных случаях (в том числе Великим постом) эта стихира может быть вытеснена со своего места самогласном Триоди или минейной стихирой.

Все эти тексты (и воскресные Евангелия, и эксапостиларий с богородичном и евангельской стихирой) находятся в приложениях Октоиха. В качестве автора евангельских стихир там Октоих указывает византийского императора (с 886 г.) Льва Мудрого (886–912); эксапостиларии надписаны именем его сына Константина Багрянородного. В этих строфах мы видим богословско-поэтическое осмысление евангельского чтения. Разумеется, в греческом оригинале и эксапостиларий, и стихира представляют собой именно поэтическое произведение; в церковнославянском переводе эта особенность текста, к сожалению, не была передана в должной мере.

Евангельская стихира, о которой мы говорим сегодня, написана на восьмое воскресное евангелие (Ин 20:11-18, зач. 64). В этом евангельском чтении рассказывается о Марии Магдалине, которая пришла к гробнице Учителя, увидела там двух ангелов, а затем – и самого Иисуса. Сначала Мария принимает Его за садовника, но затем Иисус называет Свою ученицу по имени – и она, как можно догадаться, бросается к Нему, однако Он останавливает ее словами: «Не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему». Это место породило разнообразные толкования. Автор стихиры, уклоняясь от интерпретации второй половины реплики Иисуса, предлагает нам свое понимание первой, запретительной ее части. Спаситель велит Марии не прикасаться к Нему потому, что она – «немощная женщина», т.е., очевидно, еще не просвещена Духом Святым и потому думает о земном. Несмотря на это Он посылает ее к ученикам (они, как мы знаем, сначала в страхе разбежались, а потом собрались в доме, где совершилась Тайная Вечеря) проповедовать им воскресение Христа и Его грядущее вознесение.
Опубликовано на сайте журнала "Нескучный сад" (12.02.2013)

1 Воскресная служба Октоиха всех восьми гласов или напевов на славянском и русском языках, заключающая в себе песнопения малой вечерни, великой вечерни, полунощницы, утрени и литургии. Перевел с Греческого языка преподаватель Тобольской духовной семинарии Иван Ловягин. СПб., синодальная типография. 1988.

2 О.А.Седакова. Словарь трудных слов из богослужения. Церковнославянско-русские паронимы. Греко-латинский кабинет Ю.А.Шичалина. М. 2008.

3 Слав. Теплый, тепле – горячий, горячо (ревностно, усердно). По-русски принято говорить о горьких, а не о горячих слезах.

4 Первое значение проповедати, в цсл. – известить, сообщить, принести весть. Так что проповедница здесь – вестница. Значение проповеди как поучения появляется позднее.

5 Как замечено (см. об этом работы Г.Прохорова), в русской православной традиции фундамент богословствования для «обычного» прихожанина составляет литургическая поэзия, а несистематические богословские труды.

6 При этом она добавляет момент, которого в повествовании нет: некое поучение ангелов. Магдалины не успевает услышать ответа ангелов, она только объясняет им, что ищет и не может найти, куда перенесли Тело Погребенного. За ангелов отвечает Сам Христос.
Поэзия и антропология
Поэзия и ее критик
Поэзия за пределами стихотворства
«В целомудренной бездне стиха». О смысле поэтическом и смысле доктринальном
Немного о поэзии. О ее конце, начале и продолжении
Успех с человеческим лицом
Кому мы больше верим: поэту или прозаику?
«Сеятель очей». Слово о Л.С.Выготском
Стихотворный язык: семантическая вертикаль слова
Вокализм стиха
Звук
«Не смертные таинственные чувства».
О христианстве Пушкина
«Медный Всадник»: композиция конфликта
Пушкин Ахматовой и Цветаевой
Мысль Александра Пушкина
Притча и русский роман
Наследство Некрасова в русской поэзии
Lux aeterna. Заметки об И.А. Бунине
В поисках взора: Италия на пути Блока
Контуры Хлебникова
«В твоей руке горит барвинок». Этнографический комментарий к одной строфе Хлебникова
Шкатулка с зеркалом. Об одном глубинном мотиве Анны Ахматовой
«И почем у нас совесть и страх». К юбилею Анны Ахматовой
«Вакансия поэта»: к поэтологии Пастернака
Четырехстопный амфибрахий или «Чудо» Пастернака в поэтической традиции
«Неудавшаяся епифания»: два христианских романа, «Идиот» и «Доктор Живаго»
Беатриче, Лаура, Лара:
прощание с проводницей
«Узел жизни, в котором мы узнаны»
Непродолженные начала русской поэзии
О Николае Заболоцком
«Звезда нищеты». Арсений Александрович Тарковский
Арсений Александрович Тарковский. Прощание
Анна Баркова
Кончина Бродского
Иосиф Бродский: воля к форме
Бегство в пустыню
Другая поэзия
Музыка глухого времени
(русская лирика 70-х годов)
О погибшем литературном поколении.
Памяти Лени Губанова
Русская поэзия после Бродского. Вступление к «Стэнфордским лекциям»
Леонид Аронзон: поэт кульминации («Стэнфордские лекции»)
Возвращение тепла. Памяти Виктора Кривулина («Стэнфордские лекции»)
Очерки другой поэзии. Очерк первый: Виктор Кривулин
Слово Александра Величанского («Стэнфордские лекции»)
Айги: отъезд («Стэнфордские лекции»)
Тон. Памяти Владимира Лапина («Стэнфордские лекции»)
L’antica fiamma. Елена Шварц
Елена Шварц. Первая годовщина
Елена Шварц. Вторая годовщина
Под небом насилия. Данте Алигьери. «Ад». Песни XII-XIV
Дантовское вдохновение в русской поэзии
Земной рай в «Божественной Комедии» Данте
Знание и мудрость, Аверинцев и Данте
Данте: Мудрость надежды
Данте: Новое благородство
О книге отца Георгия Чистякова «Беседы о Данте»
Всё во всех вещах.
О Франциске Ассизском
Об Эмили Диккинсон
Новая лирика Р.М. Рильке.
Семь рассуждений
«И даль пространств как стих псалма».
Священное Писание в европейской поэзии ХХ века
Пауль Целан. Заметки переводчика
На вечере Пауля Целана.
Комментарий к словарной статье
Из заметок о Целане
О слове. Звук и смысл
Об органике. Беседа первая
Об органике. Беседа третья
Весть Льва Толстого
Слово о Льве Толстом
Взгляд слуха.
К дню рождения В.В.Сильвестрова
Зерно граната и зерно ячменя
Два наброска о греческой классике, авангарде и модерне
 О литургической поэзии. Комментарий первый. Утренние евангельские стихиры. Стихира глас восьмой.
О литургической поэзии. Комментарий второй. Воскресный тропарь 3 гласа «Да веселятся небесная»
О литургической поэзии. Комментарий третий. Сретенcкая стихира «Иже на херувимех носимый»
О литургической поэзии. Комментарий четвертый. Сретенская стихира «Ветхий деньми».
О литургической поэзии. Комментарий пятый. Молитва преподобного Ефрема Сирина
О литургической поэзии. Комментарий шестой. Песнопение Литургии Преждеосвященных даров «Ныне Силы Небесные»
О литургической поэзии. Комментарий седьмой. Стихира Благовещению Пресвятой Богородицы «Совет превечный»
О литургической поэзии. Комментарий восьмой. Стихира Крестопоклонной недели «Радуйся, живоносный Кресте»
О литургической поэзии. Комментарий девятый. Тропарь преподобной Марии Египетской «В тебе, мати, известно спасеся»
О литургической поэзии. Комментарий десятый. Стихира Великой среды «Яже во многие грехи впадшая жена»
О литургической поэзии. Комментарий одиннадцатый. Тропарь Великого четверга
О литургической поэзии. Комментарий двенадцатый. Песнь приношения в Великую субботу «Да молчит всякая плоть»
О литургической поэзии. Комментарий тринадцатый. Тропарь Преображения Господня
О литургической поэзии. Комментарий четырнадцатый. Тропарь Успения Пресвятой Богородицы
Объяснительная записка. Предисловие к самиздатской книге стихов «Ворота, окна, арки» (1979-1983)
Прощальные стихи Мандельштама.
«Классика в неклассическое время»
Поэт и война. Образы Первой Мировой Войны в «Стихах о неизвестном солдате»
Copyright © Sedakova Все права защищены >НАВЕРХ >ПОДДЕРЖАТЬ САЙТ > Дизайн Team Partner >