Об авторе
События
Книги

СТИХИ
ПРОЗА
ПЕРЕВОДЫ
ЭССЕ:
– Poetica  
– Moralia
ИНТЕРВЬЮ
СЛОВАРЬ
ДЛЯ ДЕТЕЙ

Фото, аудио, видео
Дантовское вдохновение в русской поэзии
Oh quanto è corto il dire e come fioco
Al mio concetto!1
Par. XXXIII, 121-122
Мое сегодняшнее сообщение представляет собой расширенную и несколько измененную русскую версию итальянского текста “Ispirazione dantesca nella poesia russa”, c которым я выступала на международных дантовских торжествах во Флоренции в 2006 году, «Arte che genera arte» «Искусство, которое порождает искусство»2.

Это название торжеств – счастливая находка. Оно как нельзя лучше отвечает динамическому миру Данте, в котором ничто не кончается собой, всё что-нибудь порождает, «причиняет» (и, в свою очередь, само чем-нибудь порождено), мира, в котором «каждая причина любит свое следствие и никогда его не забывает» и сообщает ему свой энергетический импульс. В этой перспективе, которая мне очень нравится, я веду речь. Я не собираюсь представить modo accademico картину «русского Данте», более или менее полную; впрочем, если бы я и захотела, я не смогла бы этого сделать. Я оставляю в стороне всю историю переводов, исследований и критических статей, посвященных великому флорентинцу в России. Их немало. Присутствие Данте в русской культуре3, и в современной русской культуре в том числе, значительно. При этом дантовское присутствие в России своеобразно. Я бы сказала, русский Данте – это скорее предчувствие Данте. Слишком мало еще известно о реальном Данте, то есть о Данте – авторе, тогда как миф Данте исчерпал себя, кажется, уже ко времени Александра Блока. Этот романтический миф был общим для всей Европы девятнадцатого века. Его составные можно перечесть по пальцам: тень «с профилем орлиным»4 под темным капюшоном; любовь к неземной Беатриче; политическое изгнание; посещение зловещего загробья (для наших читателей и поэтов Данте остается по существу автором первой Кантики, Ада), «величие» Данте и крайняя «трудность» («темнота») его сочинений, его «суровость»5, его «мистика»… Кажется, и все.

Вместе с этим мифом я оставлю в стороне и все русские стихи, посвященные Данте, которые основаны на этой биографической легенде. Среди этих стихов есть прекрасные, особенно те, что посвящены Данте-изгнаннику. Русские поэты как бы примеряют к себе ностальгию Данте, его отказ вернуться в родной город ценой формального покаяния. Об этом пишут Блок6, Ахматова7, Заболоцкий8 и другие. Сюжет «поэт и его жестокая родина» слишком знаком для русских авторов, и у них есть что сказать по этому поводу. В этом повороте – не желающего вернуться изгнанника – видел собственную историю И.Бродский9.

Я не буду сегодня говорить и о том, как русская проза воспользовалась трехчастной структурой «Комедии» (Ад – Чистилище – Рай) как моделью для построения новых сюжетов. Самые известные примеры здесь – «Мертвые души» Гоголя, романы Андрея Белого, «В круге первом» Солженицына, «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева10. Это отдельный разговор.

Моя сегодняшняя тема – не столько дантовское присутствие, сколько дантовское вдохновение в русской поэзии. Какое искусство11 порождает его искусство? Пушкин писал: «Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная». Есть наука, может быть, еще более занимательная и определенно более рискованная: следовать за вдохновением великой души, следовать этому пламени в форме слов, in forma di parole – словами самого Данте:

Poca favilla gran fiamma seconda (Par. I, 34)
За малой искрой следует огромное пламя.

Глагол «следовать» (seguire, «идти вслед», как Данте шел за Вергилием, и secondare «быть следствием», «рождаться из», как пламя из искры) приобретает здесь другой смысл, другую интенсивность.

Боюсь, что современный художественный мир больше не знает этой радости следования великому образцу, следования огню чужого вдохновения:

Per te poeta fui, per te cristiano –
Благодаря тебе я cтал поэтом, благодаря тебе христианином,

как говорит потрясенный Стаций, когда узнает Вергилия (Purg. XXII, 73).

Литературный мир современности знает только убогий «страх влияния»12. Художник Нового времени предпочитает «быть (или оставаться) самим собой» любой ценой. «Быть собой» – первый пункт его кредо. Но в случае Данте такое кредо не годится. Следовать Данте, следовать из Данте значит как раз не «быть собой» (то есть всеми силами сохранять status quo «себя самого»), а наоборот: быть готовым расстаться с собой, чтобы стать чем-то другим, еще неизвестным себе самому, более свободным и более умелым. Об этом рождении «себя другого», о transumanare и повествуют все три Кантики «Комедии». Это история многоступенчатой инициации, или же многоступенчатого покаяния, которое совершается совсем всерьез и стоит крови. Принято думать, что художнику не до того: он, оставаясь собой («храня верность себе»), производит «произведения», «вещи искусства»14.

Я думаю, ни один другой европейский поэт двух прошедших тысячелетий не передает собратьям по перу такую страсть к «искусству, которое порождает искусство», а не «предмет искусства», не «прекрасную (безупречную, совершенную) вещь»15, к искусству, которое есть чистая энергия, восходящая по лестнице образов, смыслов и звуков. Что из этого дантовского дара усвоила себе русская поэзия?

О.Мандельштам: «Русская поэзия выросла так, как будто Данта не существовало. Это несчастье нами до сих пор не осознано»16. Это суждение, несомненно, слишком сурово, но в нем есть доля истины. Можно понять Мандельштама: пережитая им встреча с «настоящим» Данте, «сырым», не сваренным и переваренным в переводах, с Данте, который обжигает слух и ум, – настоящий шок, после которого он в растерянности оглядывает все, что в русской поэзии связано с именем Данте, и не находит ничего похожего. «Один только Пушкин стоял на пороге подлинного, зрелого понимания Данта». Удивительно, что Мандельштам не различает дантовской стихии в своем старшем современнике Александре Блоке, которого во многих отношениях можно было бы назвать «русским Данте». Мандельштам видит в Блоке только следы «невежественного пиетета» перед Данте, то есть мифа девятнадцатого века. «Для того, чтобы сказать это самое про заостренный нос17, нужно было обязательно не читать Данта». И все же, когда Мандельштам говорит о Блоке в годовщину его смерти, он, быть может, помимо воли, начинает свою речь с аллюзий «Новой Жизни» и кончает финалом «Комедии»: «Поэтическая культура рождается из желания предотвратить катастрофу, поставить ее в зависимость от центрального солнца всей системы, будь это любовь, о которой говорил Данте, или музыка, последнее слово Блока».

Данте Мандельштама и Данте Блока – два больших и совершенно разных пламени, которые следуют за искрой Данте. Но прежде, чем говорить о них, скажу о других «дантовских событиях» в нашей поэзии.

Первым таким общезначимым событием был Данте Пушкина. То особое внимание, с которым Пушкин к 30-м годам обращается к Данте, – еще одно свидетельство его «мгновенной уникальности»18. Современники Пушкина искали «итальянской гармонии», понимая ее совсем иначе: это была светская, сладостная и богатая, чувственная и фантастическая словесная гармония Петрарки, Ариосто, Тассо, «язык Петрарки и любви». Благодаря поэтам-италофилам, учителям и друзьям Пушкина (К.Батюшкову в особенности), классическая русская версификация впитала в себя «звуки италианские». Эта гармония, можно сказать, в крови у стиха Золотого Века и у самого золотого в нем, пушкинского стиха19. Но где этой «итальянской гармонии» совсем нет, так это как раз в стихе «Божественной Комедии», в ее rime aspre e sottili («колючих и ранящих созвучьях»). И Пушкин, при всей огромной удаленности его культурной ситуации от дантовской – вообще говоря, непреодолимой в эту эпоху – и вопреки «петрарковскому» вкусу своего времени, читает Данте с величайшим вниманием и пристрастием. Он читает итальянский оригинал.

Зорю бьют… из рук моих
Ветхий Данте выпадает.
На устах начатый стих
Недочитанный затих.
Дух далече улетает.
(1829)

Три последних стиха, описывающие забытье, полны звуками имени Данте: Н – А – Т – Д – Е. Это анаграмма ДАНТЕ.

Пушкин создал образец «дантовского стиха» в русской поэзии. Каждый наш читатель, думая о Данте, в первую очередь вспоминает терцины Пушкина:

В начале жизни школу помню я;
Там нас, детей беспечных, было много;
Неровная и резвая семья;

Смиренная, одетая убого
Но видом величавая жена
Над школою надзор хранила строго.
(1830)

Энергия дантовского шага из строфы в строфу, сила «третьей рифмы» передана безупречно20 – но в пушкинской просодии Данте меняет тональность. Это другой тон, ровный, задумчивый, простой и возвышенный. Так говорит человек зрелый, богатый опытом, умеющий благодарно вспоминать все, что было. Семантический пейзаж освещен мягким светом элегии, и это медлительное созерцание минувшего, благожелательное и меланхолическое, совершенно невозможно у Данте. Чего у Данте нет и быть не может, так это элегии и «светлой печали». У Пушкина же, напротив, непредставим яростный дантовский голод по Новому, Будущему, Необычайному, Справедливому. Быть может, в этом контрасте отражается и более общее различие «тональности» двух христианских традиций, западной, католической – и православной.

Ямб пушкинских терцин стал ритмическим образцом для классического перевода «Комедии», выполненного М.Лозинским. Еще прежде этот ямб – в роли дантовского ритма – мы встретим у Блока (см. его «адские» терцины «День догорел на сфере той земли…»). Этому плавному и проясненному звучанию объявит войну Мандельштам.

Другим дантовским событием в России – точнее, целой вереницей событий – стал Серебряный Век, эпоха русского символизма. Эта эпоха была несравненно лучше подготовлена к тому, чтобы прочитать Данте в его реальном историческом контексте. Корни Данте, почти неизвестные в пушкинское время, – Аристотель, Ареопагит, томистское богословие, средневековая мистика, схоластика – в это время обсуждаются в связи с Данте. Владимир Соловьев, Вячеслав Иванов, В.Брюсов, К.Бальмонт, Дм. Мережковский, Эллис, Б.Зайцев, о. Павел Флоренский… Дух Софии Премудрости Божией, Вечной Женственности витает над эпохой. Владимир Соловьев вызвал этот дух, Блок сделал его предметом своего артистического служения. Беатриче близко.

Теперь Данте воспринимается прежде всего как высший образец вдохновения. Анна Ахматова, читавшая Данте в оригинале (так же, как Пушкин и Мандельштам) узнает в своей Музе Музу Данте:

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала
Страницы Ада?» Отвечает: «Я».

И вновь: Муза Ада! (Данте, как мы помним, в каждой Кантике призывает на помощь разные языческие божества: Муз – в Аду; Муз и Каллиопу – в Чистилище; самого Аполлона – в Раю). В шутку (но может быть, и не совсем в шутку) Ахматова изображает себя саму как Беатриче21, которая впервые «заговорила», то есть стала поэтом:

Могла ли Биче, словно Дант, творить,
Или Лаура жар любви восславить?
Я научила женщин говорить:
Но Боже, как их замолчать заставить?

Голос Музы Ада (в пушкинской, то есть эпически и элегически отстраненной редакции) звучит в зрелой поэзии Ахматовой. Это голос поэта, лично вовлеченного во всеобщую историю человечества, голос скорби, гнева и того чувства, которое мы, вероятно, напрасно будем искать в Данте, – чувства соучастия в чужом и общем грехе.

О Боже! за себя я все могу простить.
Но лучше б ястребом ягненка мне когтить
Или змеей уснувших жалить в поле,
Чем человеком быть, и видеть поневоле,
Что люди делают, и сквозь тлетворный срам
Не сметь поднять глаза к высоким небесам.

Муза, которая диктовала страницы Ада, диктует и «Поэму без героя». Рваное, улетающие пространство поэмы –

И поэмы смертный полет

в котором проносятся тени умерших друзей ахматовской юности (и все они при этом – ряженые), кажется каким-то особым отсеком подземного царства, куда Данте не успел заглянуть. Оно похоже на странную смесь Первого (античный Элизий) и Второго кругов («невоздержанные») Ада. Как если бы в дантовском Лимбе поднялся вихрь, который носит Паоло и Франческу, и захватил Гомера, Марциала и всех участников мировой легенды. Но это Ад любимый и взывающий к сочувствию (ср. похожий образ «родного Содома» в «Жене Лота»).

Cтоит отметить еще один неожиданный дантовский эпизод русской поэзии этой эпохи: ранний Маяковский, Маяковский дореволюционных поэм. Признаюсь, если бы не подсказка французского исследователя22, связь Данте – Маяковский не пришла бы мне в голову. Слишком велика мировоззренческая дистанция между ними, слишком маловероятно, чтобы Маяковский всерьез читал Данте23. Впрочем, воздух эпохи был полон Данте, а Маяковский принадлежит к тому роду поэтов, которым совсем не требуется изучать оригиналы. То, что им нужно, они берут из этого воздуха и «конфискуют»24. И тем не менее: космический размах сюжета (любовного сюжета в том числе), библейская подкладка, гротескные метафоры, гиперболы, стилистические скачки, репортерская спешка изложения, редкая страсть к детали, почти садистская пристальность в описании физических страданий… И главное, этот тон, этот ритм, который куда ближе передал бы дантовские rime aspre, чем полированный классицистический стих и музейный слог Лозинского. После долгого перерыва дантовское звуковое пламя вновь – на прощание – загудело в последних стихах Маяковского:

Я знаю силу слов, я знаю слов набат.
Они не те, которым рукоплещут ложи.
От этих слов срываются гроба
Шагать четверкою своих дубовых ножек.

Вот так – «во весь голос» – и нужно было бы переводить Ад. Впрочем, нельзя сразу же не отметить, что мысль, образ и слово Маяковского, в контраст фантастической точности Данте, почти всегда не сфокусированы – и промахиваются, как в приведенных стихах25. Военный аналог письма Данте – стрельба из лука (или же – новейшая техника точечного удара); Маяковский шпарит из пулемета:

В гущу
Бегущим
Бей, парабеллум!

И наконец мы подошли к двум главным героям нашего рассказа: к Блоку и Мандельштаму.

Данте Блока вырос в колыбели символизма, в атмосфере «новой духовности» с ее культом художника-демиурга и опьянением мировой культурой. Блок не читал по-итальянски (или читал мало), и его дантовская интуиция питается из другого источника.

В последние годы жизни Блок постоянно возвращался к мысли о том, чтобы подготовить новое издание своих юношеских «Стихов о Прекрасной Даме». В этом новом издании стихи должен был бы сопровождать комментарий в прозе, отрывки, взятые из современных стихам дневников Блока. Так Блок собирался вынести на свет изначальный замысел своей ранней и любимой книги, задуманной как своего рода новая «Новая Жизнь», рассказ об опыте посвящения, о мистической инициации. И так же, как у Данте рядом с Беатриче есть другой женский образ, любимая и вероломная Флоренция, так и у Блока есть «Русь моя, жена моя». Родство Данте и Блока удивительно, и это родство не собственно литературное. Человеческая жизнь, понятая как путь, как библейский образ «пути нашей жизни», il cammin di nostra vita, с которого начинается Комедия, – cквозной символ Блока. Уже в самом начале этого пути, с момента первой и роковой встречи с некоей Прекрасной Дамой, Госпожой, посланной с небес, «чудом новым и благородным», словами юного Данте, оба поэта переживают необычайно сильное предчувствие приближения Нового Века и сознание собственной избранности для какого-то особого служения, опыт радостного страдания или страдальческой радости, падения и спасения – причем спасения не личного, а всеобщего. Различия между ними при этом не менее остры. Прекрасная Дама Блока с самого начала несет в себе что-то смутное и сомнительное, в ней есть какая-то призрачность и едва ли не оборотничество:

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Такая проводница не может привести своего паладина к белоснежной Таинственной Розе (candida Rosa Mistica), которую составляют «святые стражники» (milizia santa) Рая (Par. XXXI,1-2). Она приводит его к «белому венчику из роз», к отряду революционных громил, «святой злобе» «Двенадцати»26.

В случае Блока спасительную силу несет в себе скорее другая любовь – мучительный, но полный надежды образ России, «святой грешницы». Как почти все русские поэты (за исключением Вяч. Иванова и Эллиса) Блок знает в Данте только Ад. «Искусство есть Ад, – пишет Блок в 1910 году. – По его бессчетным кругам может пройти, не погибнув, только тот, у кого есть спутник, учитель и руководительная мечта о Той, которая проведет туда, куда не смеет войти и учитель»27. Мужественное восхождение Чистилища, преображение Рая ему как будто незнакомы. Но в музыке его поздней поэмы «Возмездие», в его своего рода Carmen secularis можно услышать голос Данте, уже выходящего из ада: Данте, верного надежде. Я прочту вам стихи, которые, на мой взгляд, более всего в русской поэзии несут на себе печать дантовской энергии, «жар души и хлад ума». Латинскому субстрату, который как бы держит в уме народный итальянский язык Данте и который сообщает его слову особый вес, в торжественной просодии Блока соответствует стихия церковнославянского языка. Это не цитаты из церковнославянского, а своего рода семантические славянизмы. Интересная подробность: в этих стихах Блок просит благословения не у своей Дамы и не у Музы (Музы «проклятого поэта», как он ее изображает28), но у Богородицы. При этом он может именовать ее только перифрастически («Ты, поразившая Денницу») – как если бы все происходило в Аду, где, как мы помним по Данте, не позволяется произносить святые имена.

Жизнь – без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами сумрак неминучий
Или ясность Божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить все, что видишь ты.
Твой взгляд – да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты –
И ты увидишь: мир прекрасен.
Познай, где свет – поймешь, где тьма.
Пускай же все пройдет неспешно,
Что в мире свято, что в нем грешно,
Сквозь жар души, сквозь хлад ума.
(…)
Но песня – песнью все пребудет,
В толпе всё кто-нибудь поет.
Вот – голову его на блюде
Царю плясунья подает;
Там – он на эшафоте черном
Слагает голову свою;
Здесь – именем клеймят позорным
Его стихи… И я пою, –
Но не за вами суд последний,
Не вам замкнуть мои уста!...
Пусть церковь темная пуста,
Пусть пастырь спит; я до обедни
Пройду росистую межу,
Ключ ржавый поверну в затворе
И в алом от зари притворе
Свою обедню отслужу.

Ты, поразившая Денницу,
Благослови на здешний путь!
Позволь хоть малую страницу
Из книги жизни повернуть.
(…)
Так бей, не знай отдохновенья,
Пусть жила жизни глубока:
Алмаз горит издалека –
Дроби, мой гневный ямб, каменья!
1910-1916

И последний дантовский случай в русской поэзии, о котором я хотела бы вкратце сказать, это настоящий взрыв Данте: Мандельштам. Все, что дорого в Данте Блоку, ничего не значит для Мандельштама. Он решительно отодвигает в сторону все богословские, этические, исторические, политические, биографические темы, всю академическую традицию дантологии. Ему нужно другое: сама плоть «Комедии», ее «дикое мясо», ее непространственная, «антискульптурная» структура, ее «формообразующий порыв».Сражаясь за «другого Данте» против «школьного Данте» и «обывательского Данте», Мандельштам защищает честь поэзии как особого рода смысла – и особого рода человеческого существования: существования в области чуда и катастрофы. Он хочет снять с «поэтической материи, самой точной из всех материй, самой пророческой и неукротимой» позор зачисления ее по ведомству «культуры, которая есть не что иное, как соотносительное приличие задержанных в своем развитии и остановленных в пассивном понимании исторических формаций». Данте Мандельштама существует в будущем, там, где место всех поэтов. Здесь, у нас их еще нет. Мы можем только «радостно предчувствовать» их.

«Разговор о Данте» Мандельштама стал мировым событием. Данте увиден в нем настолько неожиданно, что многие решили, что разговор этот Мандельштам ведет не о Данте, а о себе самом. Так оно и есть, это и в самом деле разговор о последних стихах Мандельштама. Однако сама новизна этих стихов, сам их симфонизм – результат следования Данте. В это новое пламя разгорелась дантовская искра. На месте готовых смыслов нас встречает значение, которое само строит себя по ходу речи и несоизмеримо с пересказом; которое не копирует, но «разыгрывает» вселенную, язык и историю рода человеческого в ее апокалиптическом развороте. Смелость этого мандельштамовского «неодантизма» остается непревзойденной и в наши дни. Здесь дантовское вдохновение, на мой взгляд, отзывается с предельной интенсивностью. Это строфы из «Стихов о неизвестном солдате».

(…)
Сквозь эфир десятично-означенный
Свет размолотых в луч скоростей
Начинает число, опрозраченный
Светлой болью и молью нулей.

И за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем,
Весть летит светопыльной обновою,
И от битвы вчерашней светло.

Весть летит светопыльной обновою:
Я не Лейпциг, я не Ватерлоо,
Я не Битва Народов, я новое,
От меня будет свету светло.
(…)

Хорошо умирает пехота
И поет хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой Швейка
И над птичьим копьем Дон-Кихота
И над рыцарской птичьей плюсной.

И дружит с человеком калека –
Им обоим найдется работа,
И стучит по окраинам века
Костылей деревянных семейка, –
Эй, товарищество, шар земной!
(…)

Ясность ясеневая, зоркость яворовая
Чуть-чуть красная мчится в свой дом,
Словно обмороками затоваривая
Оба неба с из мутным огнем.

Нам союзно лишь то, что избыточно,
Впереди не провал, а промер,
И бороться за воздух прожиточный –
Эта слава другим не в пример.

И сознанье свое затоваривая
Полуобморочным бытием,
Я ль без выбора пью это варево,
Свою голову ем под огнем?
(…)

Наливаются кровью аорты
И ползет по рядам шепотком:
– Я рожден в девяносто четвертом, –
– я рожден в девяносто втором…
И в кулак зажимая истертый
Год рожденья – с гурьбой и гуртом
Я шепчу обескровленным ртом:
– Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году – и столетья
Окружают меня огнем.

Итак, вспомнив все эти «дантовские» стихи русских поэтов, вдохновенные и вдохновляющие, остается спросить: чего же недостает в русском Данте? Ответ будет очень простым: того же, чего недостает в Данте всей нашей современности, – недостает Данте, который вышел из ада. У меня не остается времени, чтобы раскрыть этот простой тезис.
2006-2011

1 О, как коротка речь и как хрипла
Для того, что я узнал!

2 Arte che genera artе. (Флоренция, 15-17 ноября 2006 года). Конкретной темой был Данте в американской и русской литературе. С обеих сторон были приглашены поэты и исследователи Данте. Американскую поэзию представляли R.Pinsky (поэт-лауреат и переводчик «Ада») и Ju.Komunyaka, русскую – Елена Шварц и автор этого выступления.

3 Не только в словесности: ср эпизод Франчески и Паоло в музыкальных воплощениях П.Чайковского и С.Рахманинова.

4 «Тень Данте с профилем орлиным». А.Блок. «Итальянские стихи»

5 «Суровый Дант не презирал сонета». А.Пушкин.

6 «Умри, Флоренция, Иуда…». А.Блок «Итальянские стихи».

7 «Он и после смерти не вернулся
В старую Флоренцию свою…» А.Ахматова.

8 «Зачем же ты, печаль моя, Тоскана…» Н.Заболоцкий.

Писала в юности, признаюсь, и я:

«Тоскана – вот какое право
Зарукоплещет за спиной,
Когда, как жалкую отраву,
Мы отодвинем хлеб родной».

9 Этим мотивом не исчерпывается дантовская линия у И.Бродского, она еще ждет изучения.

10 Об этих авторах (за исключением А.Солженицына, но с добавлением Б.Пильняка и М.Булгакова) пишет И.Верц: Ivan Verc. Limiti e possibilita della tradizione dantesca nello sviluppo del romanzo russo. – Dantismo russo e cornice Europea. A cura di Egidio Guidubaldi, S.J. Firenze, Leo S.Olshski ed., 1989, vol. I, p. 23-45.

11 Стоит при этом помнить, что «искусство» имеет у Данте другое значение, чем то, к которому мы привыкли: arte, «искусство» противопоставлено у него ruina, «разрухе», неупорядоченной, разрушительной деятельности (Par.VIII,108). На современном языке, это противопоставление информации – энтропии.

12 Harold Bloom. The Anxiety of Influence: A Theory of Poetry. Oxford University Press US, 1997.

13 Буквально: «перечеловечение», выход из границ человеческого. «Кто я такой, – спрашивает Данте в самом начале Комедии, – чтобы отправиться в путь, открытый только избранным?» Мы сочли бы такой ответ смиренным и благоразумным. Но Вергилий называет это малодушием, низостью (vilta). Кто он такой, Данте узнает только после того, как совершит этот путь, а пока дело не в этом. Так читается ответ Вергилия.

14 В двадцатом веке возникает еще один образ отношений художника и его произведения: это оно, произведение, создает (или пересоздает) своего автора (М.Мамардашвили на основании анализа М.Пруста). Что же касается постмодернизма и «актуального искусства», они, производя «мнимые вещи», «антивещи» представляют собой пародию и на всю «фабрику вещей искусства» и на ее работника, «себя». Первое – ничто, второе – никто.

15 Данте, с гордостью заявляя о том, что на его поэме лежит «благословение неба и земли», ни на секунду не позволяет нам считать, что «Комедия» – вещь совершенная и безупречная сама в себе. Напротив, он постоянно (см. эпиграф) напоминает о ее несовершенстве, о приблизительности собственной речи, поскольку она должна передать трудно выразимый или вообще невыразимый опыт (concetto). Он хочет предложить нам не «вещь», а посильную запись этого опыта, которая должна стать причиной для чего-то другого: для будущего счастья человечества (см. его «Письмо Кан Гранде»), для следующих за ним «лучших голосов».

16 Здесь и далее цитируется «Черновые наброски к “Разговору о Данте”».

17 Имеются в виду строки из «Итальянских стихов» Блока:

Тень Данта с профилем орлиным
О Новой Жизни мне поет.

18 Это выражение принадлежит С.С.Аверинцеву, размышлявшему о феномене Гете в Германии и Пушкина в России.

19 Так, ариостовой строфе мы обязаны поздними вещами Пушкина, «Осенью» и «Домиком в Коломне». С этой «итальянской» просодией в последующую эпоху решительно порывает демократический стих Некрасова, «совсем русский». То же прощание с «итальянизмом» в эту эпоху происходит в живописи (передвижники) и в музыке (Мусоргский). «Итальянизм» классического стиха возвращается в Серебряном Веке.

20 В терцинах Пушкин писал и свои вариации адских сцен «И дале мы пошли». Быть может, в непривычной вещественности и просторечии этих строф Мандельштам и видим приближение к «настоящему» Данте.

21 Ср. восприятие молодой Ахматовой современниками как фигуры символической, как героини классической трагедии (Федра), «Черного ангела» и вообще высокого, «нездешнего» женского образа. Можно предположить связь ахматовской Беатриче с образом Беатриче у Гумилева (Беатриче с кинжалом в руках, см. «Я увидел блестящий кинжал В этих милых руках обнаженным…») и с ее портретом в посвящении Мандельштама:

Ужели и гитане гибкой
Все муки Данте суждены?

22 Claude Frioux. Dante et Maiakovski. – in: Dantismo russo e cornice Europea. A cura di Egidio Guidubaldi, S.J. Firenze, Leo S.Olshski ed., 1989, vol. II, p. 277-292.

23 Маяковский вспоминает Данте, так же как и Гете, исключительно как автора кошмаров – и только затем, чтобы сказать, что непосредственная реальность эти кошмары превосходит: «Гвоздь у меня в сапоге Кошмарней, чем фантазия у Гете»; (битва на Марне) «Дантова ада кошмара намаранней».

24 Очень точный термин для «цитирования» у Маяковского: (отголоски Толстого, Пушкина и особенно Лермонтова в его стихах) «это своего рода конфискация их судеб или отдельных слов, понятых Маяковским как вариации собственных внутренних бурь: любовной страсти, трагического одиночества и страдания». – Claude Frioux. Op.cit., p.278.

25 Мысль этой строфы: слово может оживлять умерших. Но образ, передающий эту мысль (шагающие гроба), вызывает впечатление не воскресения, а кошмарного dance macabre. Поэт, таким образом, предстает здесь как полководец войска из покойников в гробах. Пастернак заметил, что молодой Маяковский напоминал ему младших героев Достоевского. В этом же роде можно сказать, что Маяковской напоминает не самого Данте, а кого-то из героев его «Ада»: Капанея, быть может, но не только…

26 Ср. Cesare G. De Michelis, Dalla “candida rosa” al “bianco serto di rose”: osservazioni aggiuntive al tema Blok – Dante. In: Dantismo russo e cornice Europea. A cura di Egidio Guidubaldi, S.J. Firenze 1989, vol. I, p. 229-239.

27 А.Блок. Собрание сочинений. Т. 5. М.-Л., 1962. С.433.

28 Я хотел, чтоб мы были врагами.
Так зачем подарила мне ты
Луг с цветами и твердь со звездами,
Все проклятье твоей красоты?
Поэзия и антропология
Поэзия и ее критик
Поэзия за пределами стихотворства
«В целомудренной бездне стиха». О смысле поэтическом и смысле доктринальном
Немного о поэзии. О ее конце, начале и продолжении
Успех с человеческим лицом
Кому мы больше верим: поэту или прозаику?
«Сеятель очей». Слово о Л.С.Выготском
Стихотворный язык: семантическая вертикаль слова
Вокализм стиха
Звук
«Не смертные таинственные чувства».
О христианстве Пушкина
«Медный Всадник»: композиция конфликта
Пушкин Ахматовой и Цветаевой
Мысль Александра Пушкина
Притча и русский роман
Наследство Некрасова в русской поэзии
Lux aeterna. Заметки об И.А. Бунине
В поисках взора: Италия на пути Блока
Контуры Хлебникова
«В твоей руке горит барвинок». Этнографический комментарий к одной строфе Хлебникова
Шкатулка с зеркалом. Об одном глубинном мотиве Анны Ахматовой
«И почем у нас совесть и страх». К юбилею Анны Ахматовой
«Вакансия поэта»: к поэтологии Пастернака
Четырехстопный амфибрахий или «Чудо» Пастернака в поэтической традиции
«Неудавшаяся епифания»: два христианских романа, «Идиот» и «Доктор Живаго»
Беатриче, Лаура, Лара:
прощание с проводницей
«Узел жизни, в котором мы узнаны»
Непродолженные начала русской поэзии
О Николае Заболоцком
«Звезда нищеты». Арсений Александрович Тарковский
Арсений Александрович Тарковский. Прощание
Анна Баркова
Кончина Бродского
Иосиф Бродский: воля к форме
Бегство в пустыню
Другая поэзия
Музыка глухого времени
(русская лирика 70-х годов)
О погибшем литературном поколении.
Памяти Лени Губанова
Русская поэзия после Бродского. Вступление к «Стэнфордским лекциям»
Леонид Аронзон: поэт кульминации («Стэнфордские лекции»)
Возвращение тепла. Памяти Виктора Кривулина («Стэнфордские лекции»)
Очерки другой поэзии. Очерк первый: Виктор Кривулин
Слово Александра Величанского («Стэнфордские лекции»)
Айги: отъезд («Стэнфордские лекции»)
Тон. Памяти Владимира Лапина («Стэнфордские лекции»)
L’antica fiamma. Елена Шварц
Елена Шварц. Первая годовщина
Елена Шварц. Вторая годовщина
Под небом насилия. Данте Алигьери. «Ад». Песни XII-XIV
 Дантовское вдохновение в русской поэзии
Земной рай в «Божественной Комедии» Данте
Знание и мудрость, Аверинцев и Данте
Данте: Мудрость надежды
Данте: Новое благородство
О книге отца Георгия Чистякова «Беседы о Данте»
Всё во всех вещах.
О Франциске Ассизском
Об Эмили Диккинсон
Новая лирика Р.М. Рильке.
Семь рассуждений
«И даль пространств как стих псалма».
Священное Писание в европейской поэзии ХХ века
Пауль Целан. Заметки переводчика
На вечере Пауля Целана.
Комментарий к словарной статье
Из заметок о Целане
О слове. Звук и смысл
Об органике. Беседа первая
Об органике. Беседа третья
Весть Льва Толстого
Слово о Льве Толстом
Взгляд слуха.
К дню рождения В.В.Сильвестрова
Зерно граната и зерно ячменя
Два наброска о греческой классике, авангарде и модерне
О литургической поэзии. Комментарий первый. Утренние евангельские стихиры. Стихира глас восьмой.
О литургической поэзии. Комментарий второй. Воскресный тропарь 3 гласа «Да веселятся небесная»
О литургической поэзии. Комментарий третий. Сретенcкая стихира «Иже на херувимех носимый»
О литургической поэзии. Комментарий четвертый. Сретенская стихира «Ветхий деньми».
О литургической поэзии. Комментарий пятый. Молитва преподобного Ефрема Сирина
О литургической поэзии. Комментарий шестой. Песнопение Литургии Преждеосвященных даров «Ныне Силы Небесные»
О литургической поэзии. Комментарий седьмой. Стихира Благовещению Пресвятой Богородицы «Совет превечный»
О литургической поэзии. Комментарий восьмой. Стихира Крестопоклонной недели «Радуйся, живоносный Кресте»
О литургической поэзии. Комментарий девятый. Тропарь преподобной Марии Египетской «В тебе, мати, известно спасеся»
О литургической поэзии. Комментарий десятый. Стихира Великой среды «Яже во многие грехи впадшая жена»
О литургической поэзии. Комментарий одиннадцатый. Тропарь Великого четверга
О литургической поэзии. Комментарий двенадцатый. Песнь приношения в Великую субботу «Да молчит всякая плоть»
О литургической поэзии. Комментарий тринадцатый. Тропарь Преображения Господня
О литургической поэзии. Комментарий четырнадцатый. Тропарь Успения Пресвятой Богородицы
Объяснительная записка. Предисловие к самиздатской книге стихов «Ворота, окна, арки» (1979-1983)
Прощальные стихи Мандельштама.
«Классика в неклассическое время»
Поэт и война. Образы Первой Мировой Войны в «Стихах о неизвестном солдате»
Copyright © Sedakova Все права защищены >НАВЕРХ >ПОДДЕРЖАТЬ САЙТ > Дизайн Team Partner >