Об авторе
События
Книги

СТИХИ
ПРОЗА
ПЕРЕВОДЫ
ЭССЕ:
– Poetica  
– Moralia
ИНТЕРВЬЮ
СЛОВАРЬ
ДЛЯ ДЕТЕЙ

Фото, аудио, видео
Успех с человеческим лицом1
У меня есть два противоположных мнения об успехе – литературном и вообще артистическом – которые я не хочу мирить между собой. Оба при этом радикальны.

Первое: все стоящее в искусстве и в мысли непременно должно увенчаться прочным, широким и неоспоримым успехом.

Второе: все стоящее непременно встречается обществом враждебно.

Легко представить, что эту антиномию легко разрешить, введя, как говорится, фактор времени. Сначала действует второе правило, потом – первое. Сначала Рембрандта и Моцарта хоронят в общей могиле для нищих, Мандельштама – во рву каторжников, Хлебников и Музиль умирают с голода, множество других создателей «нашего культурного наследства» кое-как доживают век с репутацией психически больных, асоциальных, «аутичных» монстров с непомерными амбициями. Потом, сразу же после их смерти или с некоторым запозданием, все «встает на свои места», «недоразумения» кончаются – и, скажем, провансальский городок Арль живет щедротами нищего Винсента: весь мир готов платить, и немало, за то, чтобы убедиться, что улицы, кафе, дворы и виноградники, которые писал клинически безумный Ван Гог, существуют на самом деле. А безнадежный банкрот Рембрандт мог бы теперь содержать не городок, а небольшую страну. И каждый из них – несчетное множество своих исследователей, бесчисленные посвященные им симпозиумы и всемирные конференции. Хэппи-энд такого рода изобразил Клодель в стихах о Верлене:

Советовали ему и то, и это – если с голоду помирает, так сам
виноват.
Нас его шарлатанские причитанья, слава Богу, не убедят.

А деньги, так их едва хватает для господ профессоров,
Которые в дальнейшем о нем прочитают курсы и удостоятся
различных орденов.
...
Итак, прославим единодушно Верлена, тем более, он умер,
говорят,
А этого единственно ему не хватало. Но главное, чему я рад,

Мы все понимаем его стихи, все, особенно если барышни поют
под рояль...2


Изобретательность Клоделя в изложении этой тривиальной темы состоит в том, что рассказ о чудесной метаморфозе заумного шарлатана в национального классика поручен рассказчику, для которого, собственно говоря, ничего не произошло. Этот рассказчик – Месье Публика. Повествовательный ход Клоделя дает понять, что «недоразумения» вовсе не кончаются со сменой общественной оценки на противоположную. Отмахивается ли современник от зауми Мандельштама – или «понимает» ее, особенно под рояль, а еще лучше – в интерпретации Аллы Пугачевой, дела, то есть, «нас» это не меняет (я имею в виду «нас» из того же клоделевского монолога о Верлене:

Лучше напиться, как свинья, чем быть похожим на нас).

Потому что самая малая доля понимания «классиков» должна была бы предостеречь от подобного обращения со следующим верленом. Чего, как известно, не случается. Чаще бывшего изгоя употребляют в качестве дубинки для новых: «Вот, поучитесь у Мандельштама. У него все понятно и красиво». Эту тактику зоилов,

Уже кадящих мертвецу,
Чтобы живых задеть кадилом –


описал еще Баратынский.

Я хотела бы обратить внимание на то, что вражда Автора и Общества – очень давнего происхождения, возникла она вовсе не в эпоху «проклятых поэтов», романтизма и вообще «дегенеративного» и «трудного» искусства. Может быть, у Сафо на родном острове все еще было в порядке. Но уже Гораций предупреждал: «Odi profanum volgus et arceo…»3. А слова вергилиевой Сибиллы «Procul este profani!»4 вслед за Пушкиным повторяли «от себя лично» многие русские поэты. И дело вовсе не в сложности и элитаризме. Критики Данте упрекали его скорее в популизме, чем в элитаризме – зачем он писал на народном языке? любой невежда прочтет!

Чего же не любит пресловутая толпа, «подруга заблуждений»? Пьер Ронсар (о котором дальше пойдет речь) полагает:

– Святого таинства. Толпе оно темно –
И ненавистно ей, когда обнажено.


Замечу, что я лично не разделяю такой фундаментальной мизантропии – ни как в приведенных строках Ронсара, ни как в пушкинских, где толпа ведет себя воистину по-людоедски:

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник –

(«Поэту»)

треножник пророчицы Сивиллы, треножник Пифии, алтарь, на котором «священник муз», Musarum sacerdos, как назвал себя Гораций, приносит свою «священную жертву»! Метафоры? Не совсем. За этими метафорами порой тянется кровавый след. Всю советскую эпоху, вплоть до 80-х годов страшнее приговора от лица официальной критики или собратьев, чем «жреческая», «небожительская», «поэзия для авгуров», не было.

Сама повторяемость мотива толпы (или «многих», как называл это Гераклит), которой просто не терпится глумиться и осквернять святыню, что-то значит! Можно только дополнить это наблюдение другим: без какого-то огня, какого-то алтаря толпа тоже не может жить. Но она явно предпочитает, чтобы этот огонь горел на дорогой могиле, а мы продолжали бы себе существовать во времена, когда ничего подобного нет и быть не должно.

Есть еще одна возможность совместить два противоположных и равно неоспоримых для меня суждения, о непременном успехе и непременном неуспехе стоящего автора. Не размещая их во времени (сначала непременно побивают, затем непременно поклоняются), а усмотрев в том, что носит общее имя искусства, существенно разные феномены. Здесь я снова обращусь к французскому поэту, которого
мне довелось переводить, но к поэту более ранних времен, благодушному и рассудительному Ронсару5.

Два разных ремесла, похожие на вид,
Взрастают на горах прекрасных Пиерид.


Одно из этих ремесел – вдохновенное, пифическое творчество:

Бог горячил их дух. Он гнал, не отпуская,
Каленым острием их сердце подстрекая.


Другое – ремесленное рифмачество:

Стихослагатели – так назовем мы их.
На место божества они возводят стих.


Относительно обсуждаемой нами темы, успеха, и те и другие, как ни странно, в равном положении. Обоих ждет провал. Впрочем, по разным причинам. Божественные певцы

Толпе бессмысленной внушают смех и страх.

Рифмачи же, напротив, глупее толпы, они не умеют ее увлечь (кое в чем разбирается и «чернь жестокая, подруга заблуждений»!): рифмач, вечный ученик

Чернила изведет и краски истощит,
А намалюет то, что нас не обольстит.


Однако я не назвала бы Ронсара благодушным и рассудительным, если бы он остановился на этой тривиальной дилемме гениев и рифмачей. Дело в том, что гениев – по Ронсару – мало! очень мало, меньше, чем мы можем себе представить, читатель!

Немного их, Гревен, досель явилось миру:
Четыре или пять.


Меньше, чем ветхозаветных пророков! Все же остальные – а к ним Ронсар причисляет и себя – относятся к третьему роду:

Меж этих двух искусств мы третье углядим,
Что ближе к лучшему – и сочтено благим.
Его внушает Бог для славы человека
В глазах у простецов и суетного века.


Так вот к этому среднему, третьему искусству, быть может, и относится мое убеждение в том, что любое хорошее произведение должно иметь успех. Успех и слава входят в самое задание, в самый замысел такого рода творчества. Для того и внушен этот дар. Это совсем не низкий успех, это выполнение задачи, общественного служения поэта, это знак того, что порученное ему сообщение доведено до адресата.

Этот «третий поэт», как его описывает Ронсар, – весьма привлекательное существо, с известными – «поэтическими» – недостатками:

Испив пермесских струй, как бы во искупленье
Я одурманен сном, мечтательством и ленью...
Неловок, говорлив, печален, неумерен,
Беспечен; ни в скорбях, ни в счастье не уверен, –


но отнюдь не монстр, наоборот:

Мне сердце мягкое даровано судьбою.

Не то же ли говорили о своем сердце Сафо, Пушкин, Ахматова? Да и Ронсар предполагает, что нрав его – представительный, профессиональный нрав:

Таков мой нрав, Гревен. Быть может, таково
И всякого из нас, поэтов, естество.


Слава любит в их лице лучший образец обычного, в сущности, человека. Не монстра, не выжженную сивиллу: это просто «добрый малый, Как ты да я да целый свет». Чуть ребячливее других – и значительно чувствительнее других к гармонии, вот и все. Если бы пресловутая «толпа» не любила такого искусства, изящного и человечного, со своим волшебством, своим секретом (о рифмаче у Ронсара говорится:

Так вечный ученик, не выведав секрета
Волшебного стиха и верного портрета...) –


это было бы слишком печальным свидетельством о роде человеческом.

Что же касается искусства «первого рода», я, пожалуй, разделяю пессимизм Ронсара: оно обречено на гонение общества – пока его не переложат для пения под рояль, шепота под гитару или рева под электронику. В сущности, в широком восприятии Пушкина его сухое, чистое письмо мысленно переложено на музыку романсов Чайковского. Без аккомпанемента художник первого рода разделяет судьбу другого меньшинства, как заметила Цветаева:

В сем христианнейшем из миров
Поэты – жиды.

(«Поэма конца»)

Но ведь таких, как уверенно говорил Ронсар, совсем немного: «четыре или пять»! Откуда же все эти – бесчисленные и хронические – «недоразумения»? Мне кажется, из-за исчезновения самой идеи «третьего искусства». Из-за того, что от старой ронсаровой триады уцелело только две возможности, причем вторая из них слишком непривлекательна («вечные ученики», «рифмачи»). Пускаясь на дебют, почти все сочинители имеют в виду то высшее безумие, которое разлучает с обществом.

Быть может, заметят мне, масскультура и заполняет эту третью нишу? И постмодернистский поворот от «обреченного на неуспех» искусства к «успешному», который провозгласил У.Эко, и есть возрождение старинного здравомыслия Ронсара? Но к «третьему роду» Ронсар относил греческую трагедию, например...

Чтобы вернуться на нашу историческую почву из этих слишком общих рассуждений, замечу: в запрещенном искусстве 70-х годов с особенной силой жило влечение к «священному экстазу», к искусству для посвященных, к «метареализму», как назвал это тогда М.Эпштейн. Естественно: ведь официальная советская культура с самого своего рождения именно это, «жреческое» искусство ненавидело больше, чем любой политический эпатаж. «Высокие» семидесятые к своему концу сорвались в постмодернизм, концептуализм и т.п. В полное отчаяние по поводу любого «высокого» – отчаянию и презрению куда более радикальному, чем у «среднего человека», у «толпы». Сатирический абсурд занял педагогическую кафедру: «простого человека» уже второй десяток лет отучивают от иллюзий – сначала насчет своего строя, потом насчет себя самого, своего культурного наследства, искусства вообще... Это художество деструкции и зубоскальства –которое, кажется, вообще нельзя разместить в ронсаровской триаде – имеет сейчас явный, широкий и публичный успех, в отличие от, условно говоря, «метареализма», который остался, пожалуй, в узком, и еще сузившемся с тех времен кругу «своих». Первое имя, которое в связи с этим мнеприходит в голову, не литературное: Михаил Шварцман. Печальные по своему непониманию и мелкой язвительности заметки Ильи Кабакова о Шварцмане опубликованы в НЛО, №26. Это заметки победителя, всемирно успешного художника – о нелепом претенциозном чудаке. Они очень похожи на речь героя клоделевского стихотворения о Верлене. Не нужно особой прозорливости, чтобы предсказать, что успех «обиженного маленького человека», основного героя соцарта и других видов сатиры, ставящей себя на место «новой метафизики» и даже «новой мистики», долго не продержится,

...Для славы человека
В глазах у простецов –


нужно что-то другое. Простец, как правило, не садомазохист. Никакой теоретик не заставит простого человека полюбить скуку.

Что же до успеха безуспешного пифического искусства, то все-таки дело не так просто. И у него бывает читатель. Быть может, числом этот читатель соизмерим со своими авторами, может, таких тоже «четыре или пять». Что же касается выбора такого читателя, то он происходит, по моему впечатлению, не на основании пресловутого «гамбургского счета» и профессиональной посвященности (хотя не без этого), но как-то иначе. Может быть, на основании особого рода незапуганности общим мнением (каким бы либеральным это общее мнение не было). Такой читатель бывает и при жизни – и у осмеянного Верлена он был:

Ему платили кой-какой гонорар и студенты перед ним благоговели.

Посмертная слава, пение барышень под рояль, введение в реестр классики – в недавние времена все это просто подхватывало и тиражировало то, раннее признание – признание со стороны чуткого (по большей части маргинального) читателя. Его мнение почему-то впоследствии оказывалось авторитетным.

Я совсем не уверена, что это универсальная закономерность, что так и будет впредь. Что чуткий читатель, как прежде, представляет собой гостя из будущего в современности, авангард культуры. Может быть, теперь это ее арьергард. Или же он теперь – островная «субкультура», как скажут социологи.

Жизнь художника без ощутимого отзыва, без ожидающего внимания очень тяжела. Она подрывает уверенность в том, что ты делаешь не «свое личное», а общее дело. Без этой простой уверенности голос становится или угрюмо глухим, или срывается на визг. В этом и состоит человеческое лицо успеха и признания, в участии – или хотя бы в доверии. Если сравнивать этот опыт с другим, общечеловеческим – с неразделенной любовью – я бы сказала, что этот тяжелее. Это неразделенная дружба. Известны апокрифические слова Бетховена: «Если бы люди как следует послушали мою музыку, они стали бы счастливы!» Вот это «если бы» и говорит о том, что такое неразделенная дружба. Со стоической отрешенностью относиться к этому, конечно, можно – но, скорее всего, получится просто хорошая мина при плохой игре.

Однако есть и хорошая игра – утешение самой вещью, ее слухом, тем, как она себя и тебя слышит. Это не иллюзия. Если иллюзия – то для тех, для кого всё иллюзия. Это зелье слаще успеха:

Как он, без отзыва утешно я пою
И тайные стихи обдумывать люблю.

(Пушкин, «Близ мест, где царствует Венеция златая»)

В частности, обдумывать и эту рифму, смешную рифму: пою – люблю, глагольную и, хотя допустимую тогдашними правилами рифмовки, но все же остро неточную – плохую рифму в финальной позиции!

Да, я думаю, что дело не в «гамбургском счете», а, как уже почти двести лет назад, как всегда – в «тебе самом»:

Ты сам свой высший суд.

Однако, если вместе с этой мыслью («я пишу то, что одобрено мной, что прошло мой суд, получило мое одобрение») мы не думаем – одновременно – и противоположной («я пишу то, что втайне, в глубине одобрено всеми», – как у Ахматовой: Я голос ваш...), мы занимаемся явно чем-то другим, не искусством.

1 Ответ на вопрос, предложенный журналом «НЛО» (НЛО, №34 ,1998).

2 Невменяемый (Верлен), перевод мой – О.С. См. в разделе Переводы

3 Ненавижу непосвященную толпу и держу на отдалении (лат.).

4 Прочь, непосвященные! (лат.).

5 Элегия, перевод мой – О.С. См. в разделе Переводы

Поэзия и антропология
Поэзия и ее критик
Поэзия за пределами стихотворства
«В целомудренной бездне стиха». О смысле поэтическом и смысле доктринальном
Немного о поэзии. О ее конце, начале и продолжении
 Успех с человеческим лицом
Кому мы больше верим: поэту или прозаику?
«Сеятель очей». Слово о Л.С.Выготском
Стихотворный язык: семантическая вертикаль слова
Вокализм стиха
Звук
«Не смертные таинственные чувства».
О христианстве Пушкина
«Медный Всадник»: композиция конфликта
Пушкин Ахматовой и Цветаевой
Мысль Александра Пушкина
Притча и русский роман
Наследство Некрасова в русской поэзии
Lux aeterna. Заметки об И.А. Бунине
В поисках взора: Италия на пути Блока
Контуры Хлебникова
«В твоей руке горит барвинок». Этнографический комментарий к одной строфе Хлебникова
Шкатулка с зеркалом. Об одном глубинном мотиве Анны Ахматовой
«И почем у нас совесть и страх». К юбилею Анны Ахматовой
«Вакансия поэта»: к поэтологии Пастернака
Четырехстопный амфибрахий или «Чудо» Пастернака в поэтической традиции
«Неудавшаяся епифания»: два христианских романа, «Идиот» и «Доктор Живаго»
Беатриче, Лаура, Лара:
прощание с проводницей
«Узел жизни, в котором мы узнаны»
Непродолженные начала русской поэзии
О Николае Заболоцком
«Звезда нищеты». Арсений Александрович Тарковский
Арсений Александрович Тарковский. Прощание
Анна Баркова
Кончина Бродского
Иосиф Бродский: воля к форме
Бегство в пустыню
Другая поэзия
Музыка глухого времени
(русская лирика 70-х годов)
О погибшем литературном поколении.
Памяти Лени Губанова
Русская поэзия после Бродского. Вступление к «Стэнфордским лекциям»
Леонид Аронзон: поэт кульминации («Стэнфордские лекции»)
Возвращение тепла. Памяти Виктора Кривулина («Стэнфордские лекции»)
Очерки другой поэзии. Очерк первый: Виктор Кривулин
Слово Александра Величанского («Стэнфордские лекции»)
Айги: отъезд («Стэнфордские лекции»)
Тон. Памяти Владимира Лапина («Стэнфордские лекции»)
L’antica fiamma. Елена Шварц
Елена Шварц. Первая годовщина
Елена Шварц. Вторая годовщина
Под небом насилия. Данте Алигьери. «Ад». Песни XII-XIV
Дантовское вдохновение в русской поэзии
Земной рай в «Божественной Комедии» Данте
Знание и мудрость, Аверинцев и Данте
Данте: Мудрость надежды
Данте: Новое благородство
О книге отца Георгия Чистякова «Беседы о Данте»
Всё во всех вещах.
О Франциске Ассизском
Об Эмили Диккинсон
Новая лирика Р.М. Рильке.
Семь рассуждений
«И даль пространств как стих псалма».
Священное Писание в европейской поэзии ХХ века
Пауль Целан. Заметки переводчика
На вечере Пауля Целана.
Комментарий к словарной статье
Из заметок о Целане
О слове. Звук и смысл
Об органике. Беседа первая
Об органике. Беседа третья
Весть Льва Толстого
Слово о Льве Толстом
Взгляд слуха.
К дню рождения В.В.Сильвестрова
Зерно граната и зерно ячменя
Два наброска о греческой классике, авангарде и модерне
О литургической поэзии. Комментарий первый. Утренние евангельские стихиры. Стихира глас восьмой.
О литургической поэзии. Комментарий второй. Воскресный тропарь 3 гласа «Да веселятся небесная»
О литургической поэзии. Комментарий третий. Сретенcкая стихира «Иже на херувимех носимый»
О литургической поэзии. Комментарий четвертый. Сретенская стихира «Ветхий деньми».
О литургической поэзии. Комментарий пятый. Молитва преподобного Ефрема Сирина
О литургической поэзии. Комментарий шестой. Песнопение Литургии Преждеосвященных даров «Ныне Силы Небесные»
О литургической поэзии. Комментарий седьмой. Стихира Благовещению Пресвятой Богородицы «Совет превечный»
О литургической поэзии. Комментарий восьмой. Стихира Крестопоклонной недели «Радуйся, живоносный Кресте»
О литургической поэзии. Комментарий девятый. Тропарь преподобной Марии Египетской «В тебе, мати, известно спасеся»
О литургической поэзии. Комментарий десятый. Стихира Великой среды «Яже во многие грехи впадшая жена»
О литургической поэзии. Комментарий одиннадцатый. Тропарь Великого четверга
О литургической поэзии. Комментарий двенадцатый. Песнь приношения в Великую субботу «Да молчит всякая плоть»
О литургической поэзии. Комментарий тринадцатый. Тропарь Преображения Господня
О литургической поэзии. Комментарий четырнадцатый. Тропарь Успения Пресвятой Богородицы
Объяснительная записка. Предисловие к самиздатской книге стихов «Ворота, окна, арки» (1979-1983)
Прощальные стихи Мандельштама.
«Классика в неклассическое время»
Поэт и война. Образы Первой Мировой Войны в «Стихах о неизвестном солдате»
Copyright © Sedakova Все права защищены >НАВЕРХ >ПОДДЕРЖАТЬ САЙТ > Дизайн Team Partner >